достаточно наговорила сегодня. Каковы бы ни были порядки в доме, графиня была здесь всего лишь гостьей.
Она села на стул, отодвинутый для нее лордом, и уставилась на него, пытаясь придать своему лицу приветливое выражение.
– Ты знаешь семью Джорджи?
– Да нет, – рассеянно ответил Натаниэль.
Он попробовал вино и лишь затем сделал знак лакею, чтобы тот наполнил бокал графини. Лакей, громко стуча ногами по натертому дубовому паркету, прошел к месту Габриэль.
– Джорджи – старшая из шестерых детей, – настойчиво заговорила девушка.
У нее было такое чувство, как будто нужно было объяснить человеку, который не умеет обходиться с детьми, почему она с такой легкостью делает это.
Габриэль улыбнулась. Де Вейны были большой, шумной семьей, довольно счастливой. Вечные ушибы, царапины приводили леди де Вейн в отчаяние. А ее муж, замечая их, то раздавал подзатыльники, то жалел потерпевших. Никто из детей никогда не считал себя несправедливо обиженным. Справедливость у де Вейнов стояла на первом месте и воспринималась как нечто должное.
Габриэль отведала артишоков, которые ей величественно подал лакей, и принялась рассказывать своему сотрапезнику о жизни де Вейнов. Графине казалось, что она увлекательно повествует об их семье, но лорд Прайд отвечал ей в лучшем случае невнятным бормотанием, а в худшем – нахмуренными бровями и сердитым ворчанием.
Через некоторое время она оставила свои попытки разговорить Натаниэля и замолчала. Тишина нарушалась лишь шагами лакея и его тихими вопросами.
– Оставляю тебя наедине с портвейном, – сказала графиня, когда приборы наконец были убраны, лакей ушел и они в полном молчании съели второе блюдо.
– Это необязательно, – ответил Прайд, наполнив свой бокал из графина, стоящего возле него. – Ты можешь и остаться… хотя, конечно, если тебе хочется уйти…
– Думаю, нет никакой разницы, – ответила Габриэль, отодвигая свой стул. – Раз уж ты считаешь, что говорить за едой не нужно, то я не вижу смысла оставаться здесь. Мои жалкие попытки разговорить тебя потерпели неудачу.
Натаниэль смотрел на неровный свет свечей.
– Черт возьми, да просто нелепо так обедать! – заявил он. – Кто придумал таким образом накрывать на стол?! Я едва тебя вижу, не говоря уже о том, что не могу с тобой разговаривать.
Габриэль встала из-за стола.
– Что ж, если ты хочешь выпить со мной вина, то я присяду поближе к тебе.
– Да, пожалуйста.
Пока она шла вдоль стола, он поднялся и пододвинул графине стул.
– Надеюсь, ты меня простишь за то, что я вновь продемонстрировал свой скверный характер.
– Покажи, что ты не таков, – вызывающе проговорила Габриэль.
– Да не могу я, черт возьми!
Он очистил орех и положил его на ее тарелку.
– Не думаю, что ты обиделся на мои разговоры, – весело произнесла графиня, отправив ядрышко ореха в рот. – Может, попробуем сначала? О чем бы нам поговорить? О детях и детстве говорить запрещено.
Она искоса посмотрела на Натаниэля, желая увидеть, как он отреагирует на такое откровенное замечание. Выражение его лица было хмурым.
– Да, уж поверь, эта тема не вдохновляет меня. И мне совсем не хочется говорить о Джейке, поэтому давай договоримся, что о нем речь больше идти не будет.
– Как хочешь.
Она отпила портвейна, призывно глядя на него поверх бокала.
Глава 8
Шарль Морис де Талейран-Перигор облокотился о перила галереи, окружающей бальный зал великолепного дворца Радзивиллов на Медовой улице в Варшаве. Талейран смотрел на своих гостей. Зрелище, представляющееся его взору, могло удовлетворить любого самого амбициозного государственного деятеля. Цвет польской знати и блестящий двор императора Наполеона – вот кто собрался на открытие карнавального сезона у министра иностранных дел, которому император недавно милостиво пожаловал титул князя Беневентского. Бал, как и предполагал Талейран, стал блистательным сборищем – такого Варшава не видела со времен польской монархии, до того как Россия, Пруссия и Австрия поделили между собой страну.
Этой морозной зимой тысяча восемьсот седьмого года поляки с пылкой лестью приветствовали Наполеона, его армию и двор. Они надеялись на помощь Бонапарта в защите их независимости. Император с готовностью принимал их лесть – так же, как принимал в свою армию польских солдат и подношения из казны. Впрочем, взамен он не обещал ничего. Князь Беневентский смотрел на суетливую, сверкающую бриллиантами толпу приглашенных и размышлял о том, есть ли среди них те, кто понимает: явившийся им спаситель никого спасать не собирается. Поляки приветствовали Наполеона Бонапарта в занесенной снегом Варшаве, и на двух триумфальных арках сияла освещенная фонарями надпись: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ НАПОЛЕОН, СПАСИТЕЛЬ ПОЛЬШИ! ОН БЫЛ ПОСЛАН НАМ ПРЯМО С НЕБЕС». По городу ходили факельные шествия, костры освещали старинный королевский дворец, стоящий на высокой скале над Вислой, – там собирался остановиться Бонапарт. Каждый дом, каждый магазин были украшены золотым орлом императора.
Министр иностранных дел знал: их «освободитель» выжмет из поляков все что можно, а потом оставит
