Более всех встревожился отец Дарьюшки, Елизар Елизарович: вдруг Дарья встретится в городе с беглым Тимофеем?..
Меньшой брат охотно поддакнул:
– Все может быть, братуха. Дарья того только и ждет. Елизар Елизарович зверовато рыкнул:
– Тогда я тебе зоб вырву!
– Па-азволь!
– Без позволения икру выдавлю. Так и заруби на носу.
– Как я есть при исполнении должности…
– Кончится твоя должность, Игнашка! Чрез меня получил урядника и чрез меня мундир сымешь. Смотри!
– Твоя Дарья при городе, а я при Белой Елани, при ссыльных поселенцах. Как могу усмотреть?
– С Дарьей сам совладаю, а ты гляди! Чтоб она ни слухом ни духом не проведала, что бандюга жив- здоров.
Урядник не на шутку перетрусил. Он успел проговориться Боровиковым, что идут розыски Тимофея.
– Кабы похоронную сочинить или какое письмо, как будто от дружка… Так, мол, и так. Погиб от ерманской пули Тимофей Прокопьевич и перед смертью просил, мол, передать поклон Дарье Елизаровне…
Елизар Елизарович подумал:
– Кому письмо-то?
– Для Дарьи.
– Башка! От такого письма Дарья на стену полезет да еще в розыск ударится.
– Тогда похоронную. Через волость идут извещения про погибших.
– Похоронную можно. Боровиковым пошли, дойдет и до Дарьи, – одобрил Елизар Елизарович и, долго не раздумывая, махнул на тройке в Минусинск – привез непутевую дочь домой.
Для Дарьюшки настала новая пора затворничества.
Между тем Игнат Елизарович сочинил-таки «похоронное» извещение на Тимофея Прокопьевича Боровикова и самолично проследил, дошло ли извещение до Прокопия Веденеевича. Минула неделя, другая. Боровиковы помалкивали.
Игнат Елизарович призадумался. Тут что-то не так! А вдруг Прокопию доподлинно известно, что сын Тимофей жив-здоров? «Ворон ворону глаз не выклюнет, – подумал. – Вся их родова паскудная! В кандалы бы да в острог, в тюрьму!..»
Дарьюшка надумала открыть школу в Белой Елани, но грозный отец и слушать не стал:
– Кого учить будешь? Поселюгов и самоходов?
– Все люди божьи, батюшка.
– Враки! Есть которые божьи, а поселюги от диявола происходят. Без грамоты для них сподобнее.
Как-то на неделе, после возвращения Дарьюшки в отчий дом из города, дядя-урядник принес племяннице письмо на имя Прокопия Веденеевича.
– Почитай, повесели душу! Умора. В волости животы надорвали.
Письмо Фили и в самом деле было потешное…
II
«Спаси Вас Христос, родитель мой батюшка Прокопий Веденеевич, а так и жена моя Меланья Романовна с дщерью моей Маней.
Во первых строках прописываю, какие я претерпел мучения во славу нашей праведной веры.
Из волости увезли меня с езертирами в Минусинск, где перво-наперво обрезали срамными ножницами мою бороду, так и власы на башке. Ужаснулся и, когда воззрился на образ свой в зеркале: истый сатано! Ухи торчат, как два ушата, и голова колючая, и бороды нету-ка! И возроптал я, аки болящий: «Господи, за што караешь? Аль я содомовец какой?» И не было мне ответа.
Опосля того призвал меня фельдхебель и вопрошает: грамоты сподобился? Ответствую: «Сподобился чрез родителя свово Прокопия Веденеевича, проживающего в Белой Елани».
Тогда фельдхебель дает мне гумагу и говорит:
«Садись, пиши Высокому благородию, полковнику Рада-лову, что будешь справно воевать за царя и отечество».
Ответствую:
«Неможно писать так – вера не дозволяет. Как я есть старой веры, какая на земле от сотворения мира, так и жить буду. И винтовку в руки не возьму, и стрелять в людей не буду, так заповедовал сам господь: «Не убий».
Фельдхебель за такие мои слова учинил мне побоище. И в зубы бил кулаками, и в грудь, и в голову, а потом пхал ногами. И я то стерпел, батюшка. И молюсь я: «Господи! Возверни мне праведный образ, не доводи до погибели живота мово!» И нету мне ответа.
