Остаюсь болящий, телесно умученный, праведной веры Филаретовой со тополем господним.
IV
Вопи, Филя, вопи! Вопи во всю глотку, авось кто-нибудь услышит твой «глас вопиющего в пустыне».
Кругом везде люди, и кругом везде пустыня. И люди топчутся в пустыне, не познавая друг друга, и у каждого свой нутряной вопль и стон.
От Смоленска до Перемышля – вопль и стон.
Дивизии с дивизиями сходятся на смертную свиданку…
Война скребет землю огненными метлами. Гарью, трупной вонью полнится земля, истоптанная солдатскими ботинками и офицерскими сапогами.
Жерла пушек, винтовок харкают огнем и смертью.
В окопных закутках, в блиндажах, в грязи, в серой солдатской суконке кишат паразиты. Ползает ничтожная мразь с тела на тело – тиф!..
И стон, и вопль, и тиф. «Со святыми упокой» и без оных.
Огненная метла войны работает…
Вопи, Филя, вопи!
Телесно умученный, лупцованный фельдфебелями, унтерами, осмеянный солдатами – «кобылкой», паренный «Высоким благородием», отощалый до последней возможности, лежишь ты, Филя, на железной лазаретной койке в палате тифозных для нижних чинов, охаешь, крестишься, вскидывая взор в пустыню потолка. И ниоткуда не виден тебе лик господа бога! Един ты, как перст, со своим воплем и стоном.
Ты еще счастлив, Филя: твоя кровать у окошка. И ты видишь, как хохочет рыжая лохматая осень тысяча девятьсот шестнадцатого года, кривляется сучьями кленов, свистит, сюсюкает, а по ночам тревожно и таинственно перешептывается.
Кто знает, о чем шепчутся клены и липы! Отчего они так беспокойно лопочут лапами-листьями? Един дух – и ты дома на красной лавке под нерукотворными образами. И Меланья, рабица, пред тобою, и благословенный родитель Прокопий Веденеевич, но никто не возрадовался явлению телесно умученного праведника.
«Ступай в пустыню к Елистраху!» – гонит отец.
«Дык-дык разве я пустынник, тятенька?!»
«Молчай, мякинное брюхо! Из веры в веру прыгаешь, яко блоха!»
У Фили от страха в животе заурчало, и он очнулся.
– Тятенька!..
В ответ – бредовый стон девятнадцатикоечной палаты. И вонь, и спертый воздух.
Филя подполз к окошку и уставился в мир, полный струистой текучести, пронизанный розовостью тлеющего заката. На желтых ладошках одинокой кривой березки среди высоких кленов – глазастые, прозрачные росинки, играющие лучиками.
За деревьями – три пузатых луковицы с багровыми крестами, резко отпечатанными на голубом прислоне неба. И с тех луковиц срывается печальный благовест.
Языкастая медь сыплет трезвоном в пустыню, а в брюхе у Фили свой трезвон – спасу нет. Надо спешить. Ты еще, Филя, в ходячих. Хоть кальсоны не держатся на твоих костях и отощалом заде, а ходячий.
«Тирили-ли-линь, тирили-ли-линь. Бом! Бом! Бом!»
Похоронный звон.
Может, и воскреснешь ты, Филя, из мертвых, кто ее знает! Ты молишься? Молись, молись.
Хватаясь руками за железо кроватей, Филя выползает в желтый коридор. В ушах свистит ветер. Упал.
Два ленивых, привычных ко всему санитара подхвата ни Филю.
– Мне бы до ветру, братцы, по большой нужде…
– Переставляй ноги.
– Дык переставляю.
Санитары подталкивают Филю, скалят зубы:
– Доходит наш сусик!
– Как подштанники потеряет, так во врата рая въедет. Филя мычит, крутит огненной башкой:
– Не сподобился, братцы, во врата я. В сатанинском-то образе да в рай господний!..
– Ничаво, Филюха! Тамо-ка примут. Завозно ноне на небеси. Целыми дивизиями солдатня прет в рай. Иль место не сыщется для праведника? Ты же сам говорил, что твоя вера самая праведная?
– Дык верно, братцы. Самая праведная.
– Знать, примут в рай.
