– Выбить дверь!
Григорий попробовал плечом, но не сорвал с крючка.
– Погибели на вас нету, окаянных! – послышался голос старухи.
Григорий позвал братьев, те приналегли. В ту же секунду, как только распахнулась дверь, Пантелей получил удар деревянным вальком.
– Взять ее! – притопнул атаман.
Андрей со старостою нырнули в комнатушку и в темноте схватились с Ольгой. Выкрики, ругань, грохот… Ольга выскочила, толкнула Григория к двери.
– Поганцы! Стервятники! – В руках ее сверкнул нож.
– Взять! Взять! – гремел атаман.
Ольга отпрянула в куть, и кто знает, как получилось бы дальше, если бы в эту минуту…
– Здра-авству-уйте-е, – раздался удивительно спокойный, умиротворяющий голос.
Все оглянулись.
У порога стояла женщина. Босые маленькие ноги по колено в грязи, как в шерстяных чулках; черное платье с кружевным воротничком прилипло к телу; лицо неестественно белое; округлые блестящие глаза.
– Что вы так кричали и шумели? – И, увидев Ольгу с ножом, усмехнулась: – Что это? На кого ты, ан гро, анфан тэррибль? – И так же спокойно, улыбаясь, направилась к Ольге в куть. Ольга опустила руку, пятясь в угол, к печи. – Мы еще не ответили на вопрос древних греков – что для нас главное: энтелехия или энделехия, а вы тут шумите. Это же очень важно! Что для нас важнее: реальность или действительность – или тяготение к бытию? Брр, как холодно!.. Я вся иззябла.
– Дарья Елизаровна… – пришел в себя Григорий.
– Милая ты моя, разнесчастная головушка! – залилась Варварушка. – Што они с тобой поделали, изгои, жестокосердные ироды!
Дарьюшка узнала ее по холщовой длинной рубахе и передернула плечами.
– Иззябла я, Варварушка, иззябла…
– Ах, кабы бабушка Ефимия была дома! Не дала бы тебя в обиду, не дала. Изверг отец твой, мучитель. И старый хрыч тоже. За что они тебя под замком-то держали, окаянные?
– Иззябла я, Варварушка. И дождь. И снег. Небо розовое, как кровью умытое. И свет красный-красный… Мне надо еще многое успеть, Варварушка. «Я на темном глухом перелоге буду сеять цветы и растить. Буду сеять цветы у дороги, на морозе слезами поить…» – Дарьюшка приложила ладонь к глазам, как бы что-то припоминая. – Они меня испугать хотели – мою живую и вечную душу. Ха-ха-ха!..
Дарьюшка пронзительно взглянула на атамана, на братьев Потылицыных, которых узнала.
– А… а! Есауловы сваты! Они меня сватали, мою живую душу. За кого? А… а… И он здесь. Ух, какой он гадкий! Вечно гадкий. Мой жених, нареченный папашей. Ему разве я нужна? «Все ладно, если деньги есть и переполнена мошна…» У моего папаши переполнена мошна. Ему нужен свой человек. Но… смотрите! – погрозила пальцем. – Конь бледный рядом, на кладбище. И всадник белый на нем. В саване. Тот всадник – смерть и ад мучителям. Кому из вас черед – тот нынче под копытами будет… Как холодно в тундре! Мхи и лишайники. Вечная мерзлота. Северные сияния.
– Господи, – отважилась подойти Варварушка. – Пойдем ко мне. Пойдем, одену в сухое-то…
Дарьюшка решительно отстранила ее руку.
– Нет, нет, сейчас нельзя. Ты ведь не знаешь, Варварушка: я босиком прошла вторую меру жизни, а теперь третья мера. И мне все так ясно и понятно. Я ушла от вас. В третью меру ушла. Я теперь как француженка: видите, какая тоненькая…
Дарьюшка недосказала, потупилась и засмеялась, прикрыв пухлый рот ладошкой.
Григорий и братья стояли плечом к плечу возле кровати, не зная, что предпринять. Атаман, держась рукою за темляк шашки, многозначительно посапывал.
Нечто невероятное творилось с инженером Гривой. Он, казалось, окаменел, неотрывно глядя на Дарьюшку, потом машинально распустил узел черного галстука, расстегнул воротник. Он то взъерошивал свои густые черные волосы, то закрывал на мгновение глаза и, тяжело горбясь на лавке, слушал и слушал Дарьюшку.
Крачковский с женою стояли в дверях горницы.
Ада Лебедева переглянулась с Вейнбаумом.
– Я ее знаю, Гриша. Она однофамилица Василия Кирилловича Юскова, нашего домохозяина. Что с ней произошло?
– Казаков надо спросить. Ада подошла к Дарьюшке.
– Даша, ты меня помнишь?
Даша пристально посмотрела на нее.
– Я – Ада Лебедева, помнишь? У Дарьюшки только зубы цокали.
– Помнишь, мы часто спорили с тобой по прочитанным книгам? Особенно по «Воскресению» Толстого.
– Воскресенье? В третьей мере нет воскресенья, а есть вечная жизнь.
– Что с тобой, Даша?
