– Со мною? – Дарьюшка усмехнулась, обнажая плотные сахарно-белые зубы. – Если бы вы знали, как я счастлива! Мне так трудно было. Шла, шла… – И опять стригущий взгляд черных глаз. – И снег, и дождь, и небо… А я все шла, шла. Вторая мера длинная-длинная.
– Ты меня помнишь?
– Тебя? А кто ты?
– Ада Лебедева. Из Петербурга. Я снимаю комнату у Василия Кирилловича Юскова в Минусинске. Ваш дядя, кажется, винозаводчик и коннозаводчик, и у него богатая библиотека. Мы жили с тобой в одной комнате, помпишь?
– У дяди Василия?
– Помнишь? Книги вместе читали, помнишь?
– Книги? – Дарьюшка насупилась и, оглянувшись на казаков, проговорила, как в забытьи: – Они… они… скоты… не читают книг! Не читают. Они меня, как арестантку, под замок упрятали!.. Изранили мне всю душу. Ненавижу их!
За что они меня? За что? – спрашивала Дарьюшка, перескакивая с одного на другое; щеки у нее разгорелись. – Они меня… Вот он, есаул… В придачу к паровой мельнице… Меня! Мое тело, мою живую душу!..
– Это и есть дочь Елизара Елизаровича? – указал взглядом атаман, повернувшись к Потылицыну.
Григорий подтвердил и дополнил: бежала из дому и ее сейчас ищут.
– Надо немедленно в больницу, – сказала Ада Лебедева. – У нее жар. И даже…
– Ты, Вейебаум, и ты! – кивнул атаман в сторону Лебедевой. – Даю сроку три часа. Метитесь из Белой Елани! Если через три часа не уберетесь, отправлю под конвоем в казачий Каратуз. Там я с вами поговорю в штабе дивизиона. А ты, приискательница, гляди: если и впредь таскаться будешь по сходкам, покажется тебе небо с овчинку! – И, не дождавшись ответа, пошел из избы.
Грива остановил его:
– Позвольте паспорт.
Атаман помедлил, что-то обдумывая, молча выкинул паспорт и вышел. За ним староста.
Дарьюшка только сейчас распознала Гавриила Гриву. Быстро подошла, оглядела удивленно:
– Ты здесь? Как ты здесь, а? Почему ты здесь, Рыцарь Мятежной Совести? Вот интересно! Помнишь, ты звал меня Дульсинеей Енисейской?
Грива хотел ответить и не мог.
– Говори, говори, Гавря! Ты должен говорить, должен! Я так ждала тебя тогда в доме Метелиных, Но ты исчез. Куда? Не знаю. Я ничего не знаю…
Грива молчал.
– Я тогда первым пароходом приехала, и Вера Метелина со мной, подружка. Помнишь ее?
– Помню, – глухо ответил инженер.
– Ты любил старшую, Прасковью. Как она называла тебя?.. – Дарьюшка потерла ладонью лоб. – Вспомнила: «инженер на услугах». Гордая, умная и беспощадная. Теперь она твоя мачеха, да?
– Да, – еще глуше отозвался Грива.
– Ты ее очень любил?
– Все прошло, Дарьюшка… А тебя… помнил. Не знал, что ты в Белой Елани.
– Почему не знал?
– Я думал, ты дочь красноярских Юсковых.
– Красноярских? Там же другие Юсковы, Гавря. Совсем другие. Михайла Михайлович – сын бабушки Ефимии, Как же я могла быть его дочерью?
– Что с тобой случилось, Дарьюшка? Она ответила милой улыбкой.
– Смешной ты. Тогда тоже был смешной. Ты так важно говорил: «горный инженер». Все равно как «ваше величество».
На миг прояснившееся сознание снова заволокло туманом.
– Здесь, здесь конь бледный! – погрозила она всем. Григорий велел Варварушке переодеть Дарью в сухое, но она не далась – выпорхнула из избы, как черная птица. Григорий с братьями – за нею.
V
Дарьюшку нагнали в роще.
– Пустите, пустите! – отбивалась она от казаков.
– Дарья Елизаровна, опамятуйтесь! – басил дюжий Пантелей, схватив ее в охапку. – Братуха! Держи ей голову, она мне бороду прикусила. А… штоб тебе!
– Несите ее на руках, – скомандовал Григорий и, сняв шинель, накинул Дарьюшке на плечи. Она вспомнила: вот так же скрутили бабушку Ефимию, потом подвесили на костыли и тело жгли каленым железом…
– Пытать будете? – билась пленница в дюжих казачьих лапах. – Вы вечно мучаете всех живых. Вечно, вечно!..
