подчиниться. И потянулись из зала вон и они, и их стенографистки с собранными карандашами. А служителям у дверей было строго велено не пускать их больше.
Но тут же пресса прислала коллективное письменное заявление князю Львову с просьбой: первым пунктом заседания обсудить вопрос о присутствии прессы.
Что ж тут обсуждать, ещё посоветовались с Чхеидзе, – отказ.
Но не успели ещё все собраться и заседание начаться, как от проворных корреспондентов поступило новое заявление, теперь к Чхеидзе:
„Николай Семёнович! Мы, журналисты, с первых дней революции достаточно доказали своё отношение к серьёзным моментам в жизни нашей родины и заслужили право присутствовать в столь историческом заседании. И Временное правительство разрешило нам. К великому удивлению, мы были удалены по требованию Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Мы думаем, что это прискорбная ошибка. Мы свой долг умеем выполнять.”
На советской стороне смутились. Посовещались. Подходили опять ко Львову: Временное правительство тоже должно присоединиться к запрету.
– Но мы же нисколько не возражаем, – ласково отвечал им князь.
– Но вы обязаны проявить солидарность с Советом и не перекладывать на нас одиозность. Ситуация слишком ответственна, чтобы мы могли допустить её разбалтывание и извращение в буржуазной прессе.
Теперь совещались министры: не портить отношений, надо уступить?
Скобелев пошёл и объявил журналистам: запрет исходит также и от Временного правительства, так как не всё на этом совещании может стать достоянием гласности.
Журналисты нисколько тем не убедились: но мы вовсе не имеем в виду разглашать секретные данные. Мы согласны сообщать и не всё, мы понимаем! Пусть наши отчёты просматривает и вычёркивает президиум.
Но никому не улыбалось ещё над этим просидеть ночь.
Заседание началось.
А корреспонденты в Квадратном помпейском двухъярусном зале и в комнате для печати томились, томились, томились и посылали записки: если там всё равно присутствует 80 человек – то гражданская обязанность присутствовать и у журналистов, заслуживших доверие в революционные дни!
Наконец, уже после полуночи, к ним туда вышел суровый Гучков с чёрными подглазными мешками: он берёт лично на себя состоявшееся недопущение прессы: им и Шингарёвым приводились секретные цифры.
63 (Петроградские улицы, к ночи)
Вечерний Невский, при фонарях и светах витрин. По мостовой в сторону Знаменской валит многосотенная толпа, размахивает шапками, фуражками. Толпа штатская, но немало солдат и офицеров. Плакат: „Доверие Временному правительству!” Их горячо приветствуют с обоих тротуаров.
Задержались извозчики, трамваи.
Идёт по Невскому человек 200 гимназистов. Плакат из шёлка: „Ленина и компанию обратно в Германию!” – переняли у воскресной инвалидной демонстрации. Одобрительные возгласы с тротуаров, смех, аплодисменты.
„Ленин” и „Милюков” – так и носятся в воздухе два имени. Горячие споры, негодующие вскрики.
Прапорщик, георгиевский кавалер:
– А – как уход Милюкова скажется на фронте, вы подумали?
– Буржуй ваш Милюков, как и вы все.
Новое слово такое – „буржуй”, не знаешь, что и ответить.
– А вы помните, как мы все восторгались им после речи в Государственной Думе?
– Кто – „мы”?
Господин южного типа:
– Чтобы руководить государством, необходим государственный ум и знания. И не злоупотребляйте терпением союзников, посчитайте наши денежные долги им. Они примут суровые меры.
Подъезжает группа верховых казаков:
– Просим разойтись. Именем правительства.
– Это какого правительства? – кричит кожаная куртка.
– Ленинского, – острят из толпы.
Общий смех.
На Знаменской площади – многотысячная толпа. На военном грузовике – солдаты. Один из них держит речь к спокойствию и порядку. Ему хлопают. Но туда взбирается студент, и держит речь против Милюкова и Временного правительства. Толпа не желает слушать, кричит:
– Долой ленинцев, большевиков!
Меняются ораторы и в уножьи памятника Александру III:
– Войну ведут капиталисты, только им выгодно! Немедленно опубликовать тайные договоры!
– А что немцы забрали – оставить им?
– Пусть там сами жители решают. А на фронте – уже идёт братание с немцами!
– Как же брататься, когда они Вильгельма не сбросили? Значит, с Вильгельмом брататься?…
– Нет! У них братание – уже отклик революции!
Инвалид: – Если нужно, то инвалиды-солдаты вместе с инвалидами-офицерами пойдут воевать до конца.
А с Невского втекает большая манифестация Трубочного завода: „Вперёд к свободе под знаменем Циммервальда”, „Долой Милюкова!”
Выдвинулись под фонари. Но их встречают недружелюбными криками. И нет им места на площади. Поворачивают по Лиговке к Таврическому.
К Таврическому вечером подошло несколько манифестаций, с надписями большевицкими. Но дворец даже не светился, и не выходил к демонстрантам никто. Поговорили свои ораторы – свергать Временное правительство! И ушли за Неву.
И поздно вечером пришли к Таврическому – волынцы, зачинатели революции, – „Да здравствует Временное правительство!” А тут, где раньше и по ночам кипело, – никого. Пошагали волынцы на Мариинскую площадь.
Сразу за Литейным мостом, на Нижегородской улице, собрался многолюдный митинг – против
