поводу «социализма в одной стране» и «неонэп» в деревне не были приняты Зиновьевым и Каменевым, которые начинали роптать против растущего единовластия.
Троцкий поначалу занимал выжидательную позицию. Он внимательно присматривался к мероприятиям «неонэпа», не выступал с их критикой, хотя был убежден, как показали последовавшие документы, в провале этой линии. Немаловажными причинами пассивности Троцкого были продолжавшееся болезненное состояние и особенно лишение его ответственного государственного поста.
Последнее произошло на объединенном пленуме ЦК и ЦКК 17–20 января 1925 года.
Вопрос был предрешен в декабре 1924 года, причем тогда же было подыскано лицо для замены Троцкого. Им стал М. В. Фрунзе. Прощупывая его, Сталин 10 декабря 1924 года обменялся с ним записками. Оба выразили возмущение тем, что на политзанятиях в воинских частях проводится беседа «Троцкий как вождь Красной Армии».[904] Фрунзе показался генсеку подходящей альтернативой, и началась подготовка к занятию им высшего военного поста.
На январском пленуме были подведены итоги фиктивной «литературной дискуссии». По состоянию здоровья, даже скорее в силу нервного стресса, который сопровождался недомоганием с повышением температуры, Лев Давидович в пленуме не участвовал. Хотя «дискуссия» объявлялась завершенной, выдвигалось требование разъяснять «антибольшевистский характер троцкизма», причем не только в парторганизациях, но и среди беспартийных.
Сталин и на этот раз выступил как «умеренный», использовав эту линию, чтобы вновь изменить в собственную пользу расстановку сил в высшем эшелоне. Генсек полагал теперь, что «триумвират» его более не устраивает, что путем отстранения от власти Зиновьева и Каменева и заключения временного союза со слабовольным и покорным Бухариным, который к тому же снабжал его удобными «теоретическими» аргументами, он вплотную приблизится к полному единовластию.
Так возникла парадоксальная ситуация — Сталин брал под временную защиту Троцкого, возражая против его исключения из партии и даже из Политбюро, по сути дела, использовал его с тем, чтобы обрушить удар на непосредственных противников. Именно генсеком были спровоцированы разногласия с Зиновьевым и руководителями ленинградской парторганизации, которые начались именно на январском пленуме ЦК и именно по вопросу о репрессиях в отношении Троцкого. Несколько позже, на Четырнадцатом партсъезде в декабре 1925 года, Сталин «доверительно» рассказал о «начале нашей размолвки» с Зиновьевым и Каменевым, которую связывал с вопросом о том, «как быть с Троцким». «Мы, т. е. большинство ЦК, не согласились с этим (исключением Троцкого из партии.)… имели некоторую борьбу с ленинградцами и убедили их выбросить из своей резолюции пункт об исключении [Троцкого]. Спустя некоторое время после этого, когда собрался у нас пленум ЦК и ленинградцы вместе с тов. Каменевым потребовали немедленного исключения Троцкого из Политбюро, мы не согласились с этим предложением оппозиции, получили большинство в ЦК и ограничились снятием Троцкого с поста наркомвоена. Мы… знали, что… метод отсечения, метод пускания крови — а они требовали крови — опасен, заразителен: сегодня одного отсекли, завтра другого, послезавтра третьего, — что же у нас останется в партии?»[905] Поистине, трудно было превзойти будущего палача миллионов людей в лицемерии и иезуитстве. Сталин, разумеется, оставил в неведении слушателей, что как раз накануне январского пленума он разъяснял окружению: «Еще не наступил момент для исключения Троцкого. В партии и стране такой шаг… будет неверно понят».[906]
В результате большинство членов ЦК и ЦКК проголосовали за снятие Троцкого с поста председателя Реввоенсовета (именно за снятие, а не удовлетворение его просьбы об освобождении), но за оставление в составе Политбюро. Его, однако, превратили в заложника, объявив, что в случае нарушения им партийных решений ЦК «будет вынужден, не дожидаясь съезда, признать невозможным дальнейшее пребывание Троцкого в составе Политбюро и поставить вопрос перед объединенным заседанием ЦК и ЦКК (то есть перед самим собой! —
Таким образом, в первых турах борьбы против власти Сталина Троцкий потерпел поражение. Несколько месяцев он оставался без должности и только в мае получил сразу три назначения, причем все они носили издевательский характер. Он стал председателем Главного концессионного комитета (и это в условиях, когда концессионный курс сворачивался!), начальником электротехнического управления ВСНХ (хотя никогда не имел отношения к электротехнике!) и председателем научно-технического отдела все того же ВСНХ (отдела, не обладавшего реальными правами!). Троцкий оказался в прямом подчинении Ф. Э. Дзержинского, который в 1924–1926 годах совмещал руководство Объединенным государственным политическим управлением (ОГПУ) — высшим карательным политическим органом — с председательством в ВСНХ. Ставший еще в 1922 году ярым сталинистом, но занимавший сравнительно невысокий пост в партийной иерархии (с мая 1924 года он был лишь кандидатом в члены Оргбюро), Дзержинский, постоянно подозревавший окружавших в заговорах и интригах,[907] фанатик и человеконенавистник, слабо владевший русским языком и проникнутый завистью к публицистическому таланту Троцкого, стал наилучшей для Сталина фигурой для недружелюбного наблюдения над опальным деятелем.
Пост председателя Реввоенсовета на недолгое время занял М. В. Фрунзе, однако всего через десять месяцев, в декабре 1925 года, он скончался в результате хирургической операции язвы желудка, которая с медицинской точки зрения не представлялась необходимой, но на которую Фрунзе пошел по решению Политбюро. Неприглядная и кровавая история завершилась тем, что пост руководителя военного ведомства оказался в руках К. Е. Ворошилова, близкого к Сталину еще по Царицыну и теперь продолжавшему послушно выполнять сталинскую волю.[908]
Сталин, однако, понимал, что борьба против Троцкого еще не завершена, и бывший наркомвоенмор будет при любом благоприятном случае искать новые подходы к разоблачению официального курса, что не исключено объединение с ним других групп, когда соотношение сил может оказаться неожиданным.
В архивном фонде Троцкого сохранился ряд документов, в основном заметок для памяти, относившихся к декабрю 1925 года, которые свидетельствуют, насколько критически, если не сказать презрительно, относился Троцкий к объявившейся «новой оппозиции», в то же время не исключая возможность блока с ней. Особенно любопытна запись от 9 декабря под заголовком «Блоке Зиновьевым (кдневнику)».[909] Самое интересное здесь то, что заголовок не соответствовал содержанию: ни о каком блоке с Зиновьевым речь не шла. Создается впечатление, что в данном случае сработало подсознание. Троцкий анализировал позиции группы Зиновьева, поддержанной Каменевым, ее аргументацию, сущность того, что он назвал «аппаратной оппозицией против ЦК». Он раздумывал, следует ли идти на риск сближения с этой группой. Окончательного вывода он пока не сделал.[910]
Двадцать второго декабря 1925 года, уже во время заседаний партсъезда, Троцкий сделал для памяти заметку «О ленинградской оппозиции».[911] Он обратил внимание на то, что ораторы большинства характеризуют эту группу как продолжение оппозиции 1923–1924 годов. Не оспаривая термина «оппозиция» (видимо, он считал такого рода терминологическую спекуляцию мелочью), Лев Давидович признал, что сближение заключает в себе частицу истины. Какую же? Для себя самого Троцкий фиксировал «кулацкий уклон» в партруководстве, который он связывал с лозунгом «лицом к деревне», выдвижением идеи замкнутого национального хозяйства, то есть того, что Сталин назвал «социализмом в одной стране». Именно против такого курса выступали теперь «оппозиционеры». Он не переоценивал качеств Зиновьева, отмечая его «агитаторскую крикливость», «местническую заносчивость», но все же считал его выступления положительными фактами. Эти соображения свидетельствовали, что Троцкий, анализируя намечавшиеся тенденции, не был намерен свернуть борьбу против партийных аппаратчиков, искал, но пока не находил эффективные лозунги, видел пороки так называемой «новой оппозиции», но не исключал установления с ней контактов и союза.
Однако до совместных действий дело еще не доходило. На Четырнадцатом съезде Троцкий молчал. С политическим отчетом ЦК впервые выступил Сталин. Зиновьев, добившийся слова для содоклада, растянуто изложил установки «ленинградской группы» и Каменева. Он ссылался на авторитет Ленина и подчеркивал, что в основном солидарен со съездовским большинством. Изложенные же в его содокладе и в выступлении Каменева взгляды частично совпадали с позициями, которые ранее отстаивал Троцкий.
