– Клянусь жизнью, честью, добрым именем, не могу… Я люблю вас…
– Молчите.
Спустя минуту она снова заговорила:
– Слушайте, что я вам скажу. Я хотела бы всегда вспоминать мою аллею в Грудно так, как до сих пор вспоминала. Я хотела бы всегда так же… Я люблю в себе эту страсть. Я ходила туда по вечерам, чтобы в мыслях до исступленья презирать вас за разбойничье нападение. Я ходила туда, чтобы пронзать глазами мрак и видеть как наяву ваши волчьи глаза, которые, словно иглы, впивались в меня, ваш искаженный смертельной улыбкой рот, слушать, как стучит сердце в груди… Как сейчас…
– Одно только слово…
– Я ходила одна в пустую аллею мечтать во тьме о том, как вы еще раз попробуете напасть на меня и как я убью вас одним ударом не ременной плети, нет! Как я убью вас одним ударом кинжала в трепетное сердце. Я всегда держала его наготове…
– О, если бы сейчас… Одним ударом!..
– Сейчас я уже не хочу. Все миновалось.
– Если вы велите, я сегодня на рассвете подставлю лоб под пулю, только выслушайте все.
– Говорите потише, на нас смотрят…
Она низко присела.
В глазах у него потемнело и дух занялся. Он пришел в себя, увидев, что надо делать новую фигуру. Минуту ему чудилось, что он сам стал совсем иным. Он смотрел вокруг светлыми примиренными глазами. Он поддерживал в сердце искорку тихого счастья. Она уже не приблизилась к нему в следующих фигурах танца. Только в последней, когда они на мгновение остались вдвоем, она сказала ему:
– Будет гавот. Вы танцуете?
– Да.
– Хорошо ли?
– Хорошо.
– А очень ли хорошо?
– По-моему, да.
– Попозже пригласите меня сплясать с вами гавот.
– Княжна, подарите мне, прежде чем я уйду отсюда, один краткий миг, один краткий миг наедине.
– Молчите.
Танец кончился, наступил минутный перерыв. Рафал вышел в соседний зал и там затаился в оконной нише. Он чувствовал такую усталость, точно его всего разломило. Все было ему безразлично, даже то, что произошло за минуту до этого. Он знал только, что те секунды, которые сейчас уходят в вечность, – это самая счастливая пора в его жизни. Самого счастья он совсем не ощущал. Он встряхнулся только тогда, когда увидел пани Оловскую в окружении дам и кавалеров. Все они о чем-то усиленно ее просили, а она отказывалась, смеясь своим серебряным смехом. Рафал подошел поближе и услышал, что ее просят сплясать tamburino.[438] Она ни за что не соглашалась. Ее довольно долго упрашивали, и тут Рафал вспомнил наконец, что она велела ему сделать. Он осторожно пробрался сквозь толпу и с поклоном стал просить хозяйку сплясать с ним гавот.
– Ах, одни хотят, чтобы я сплясала танец с шалью, другие – tamburino, а вы просите сплясать с вами… гавот. Нет! Я сама найду вам пару.
– Невзирая на все мольбы?
– Не могу – et tout est dit.[439]
Рафал стал настаивать, просить, умолять.
После долгих колебаний, когда казалось, что она не уступит даже просьбам мужа, пани Оловская согласилась наконец сплясать гавот. Заиграла музыка.
Чертя по воздуху линии, легкие, как след полета в страну грез, стремительно кружась, неожиданно приседая, словно с покоряющей прелестью отвергая его мольбы, словно обращаясь в живой символ стыдливости и робости, плясунья стала подобна инструменту, арфе или лютне, воссоздающей возвышенную и дивную мелодию. Ему самому казалось, что он творит, что он первый раз в жизни играет. С каждой минутой ее движения становились все грациозней, в них сквозила все большая уверенность плясуньи в своей красоте, она стала как тоны музыки, которые, таясь извечно в молчании, сейчас пробудились к жизни во всем своем великолепии и показывают всю власть своей красоты. Безнаказанно и беспрепятственно, открыто, как требовал танец, они могли обнять друг друга влюбленной улыбкой, в упоении глядеть друг другу в глаза. Каждый наклон и каждый изгиб тела был выразительнее и красноречивей, значил больше для любовной страсти, чем сонет, который поэт слагает из слов, и желания, заключенные в них.
Едва сделав несколько плавных искусных па, Рафал между двумя приближениями услышал ее голос:
– Пройдите…
– О княжна…
Красивыми шажками она пробежала весь зал и снова вернулась к нему. Подхватив пальцами и чуть-чуть приподняв газ юбки, она мягко и медленно, легкими прыжками заскользила мимо него. И тут шепот:
– Я боюсь вас…
– Я люблю вас…
Приседание и шепот:
– Пройдите…
Снова шепот:
– Анфиладу комнат…
Он должен был теперь отбегать от нее и возвращаться, отбегать и все возвращаться. Он слушал, слушал, слушал. Она была рядом и молчала. Ничего, только стуки собственного сердца… Она проплывала мимо в молчании. Наконец, когда он меньше всего ожидал, когда, обезумев, терял уже всякую надежду, он услышал слова, едва слетевшие с замерших губ:
– Пройдите… к себе…
Через минуту снова:
– Оттуда спуститесь…
Ряд приседаний и медленных, исполненных грусти па в такт музыке гавота – и снова шепот, голос тихий, но грудь от него трепещет:
– По лестнице вниз… она… в конце коридора.
– Что же дальше?
Музыка стала иной. Снова танец. Улыбка. Взор подернут сонною негой. В пунцовом ротике зубы тревожно стучат.
– Там будет приотворена дверь.
Она ничего не сказала, уже до конца. Глаза притаились в тени ресниц. На губах страдальческое выражение. Волосы, рассыпавшись в танце, творили вокруг побледневшего лица золотой вихрь.
Рафал смешался с толпой мужчин и остановился в дверях соседнего зала. Он прислонился головой к отполированному косяку красного дерева и раскрытыми глазами смотрел вдаль.
– Будь наготове! – сказал, подойдя к нему, Кшиштоф.
Рафал искоса посмотрел на него и добродушно улыбнулся.
– Ты мне очень нравишься сегодня, – сказал он мягким, спокойным голосом.
– Танцовщик из тебя хоть куда…
– Ты полагаешь?
– О, поверь мне, ты давно должен был поступить в Кракове в балет… Тебе не пришлось бы тогда скитаться по большим дорогам…
– Насколько помнится, ты злой человек, дорогой Цедро. Люблю хорошую шутку, а без злости какая же шутка! Я опасаюсь, что сегодня утром ты будешь убит. Знаешь что, ступай-ка в соседнюю комнату и напиши Завещание по всем австрийским правилам, меня, если тебе это по вкусу, можешь сделать главным наследником.
– Кое-что я и тебе оставлю, но не так много… – со злой усмешкой сказал ему Кшиштоф. – Самое большее, что я могу тебе завещать, это фрак, который на тебе надет и в котором ты с таким искусством
