выделывал свои пируэты… Ну, и чулки с башмаками…
– Ах, как смешон мужчина, который теряет ум от ревности!
– К тебе… – процедил шепотом, сквозь зубы Цедро, но Рафал отстранил его мягким, снисходительным движением. В противоположном конце зала, прислонившись головой к краю мраморного камелька, сидела в одиночестве на стуле его княжна. Долго, неизъяснимо долго смотрели они друг на друга зачарованным взором. Они не могли бы сказать, сколько прошло времени, не могли бы определить, что творилось в окружающем мире и в тайниках их душ. Они даже не знали о том, что, уплывая, эти минуты несли на своих волнах самый обманчивый призрак блаженства.
Музыка нарушала тишину, и молодая красивая девушка, грациозно плясавшая сольный танец с шалью, заслоняла порой от него княжну. Девушка скользила по залу, развевая над головой голубую кашемировую шаль. Когда она становилась на золотом пути их отуманенных счастьем взглядов, они на мгновение закрывали глаза, чтобы с тем большею страстью упиваться через минуту друг другом.
Красавица еще не кончила пляску, когда Рафал поднял наконец голову. От затаенной улыбки затмились, потемнели его глаза и стали похожи на глаза княжны. Выражение мощи и чудной силы появилось на его губах. Он стал прекрасен, величествен и непобедим. Медленным шагом, с грацией и гибкостью тигра, он вышел из зала, не замечая людей, не видя ничего вокруг.
Он миновал указанные ему коридоры, лестницу, сени, снова лестницу. Везде было пусто и тихо. Отдаленный ювор заглушал звуки шагов. Он толкнул приотворенную дверь и вошел в будуар. Там царил полумрак. В камельке тлела груда буковых углей. Она подернулась уже фиолетово-дымчатым пеплом. Издали, откуда-то из-за десятой стены, долетали приглушенные и на расстоянии особенно манящие звуки. Ольбромский запер за собой дверь и сел у огня. Он предался грезам, напоенным ароматом роз и жасмина. Он вдыхал живительную струю, бившую из таинственного ключа на священной горе счастья.
Свет блеснул внезапно в противоположной стене. В дверях появилась пани Оловская. Она заперла их за собой. Когда он поднялся с кресла у огня, она заняла его место и минуту сидела неподвижно, плашмя положив бессильные руки на подлокотники кресла. При слабом отсвете тлевших углей он увидел ее лицо, шею, руки. Он увидел ее своею душой. Когда она подняла глаза и взоры их снова скрестились, как в зале, он упал к ее ногам, охватил их руками и дал волю неутолимым слезам счастья.
Она не отстраняла его, сидела, не шелохнувшись.
Не скоро, не скоро, когда сердце его уже успокоилось и высохли слезы на глазах, она коснулась рукой его чела.
Он поднял голову.
– Я исполнила все, о чем вы просили меня.
– Да.
– Прощайте.
– Прощайте, княжна.
– Я принесла вам этот вид аллеи в Грудно. Когда-то я сама писала его… В мои счастливые годы, в пору моих снов наяву… Возьмите его себе и носите на сердце. Пуля не пробьет его.
– Вы не хотите, чтобы я умер сегодня?
– Нет.
– Я больше никогда не увижу вас?
– В этом вопросе я слышу… Нет, я не стану вам отвечать… Я ухожу…
– Княжна!
– Что же еще!
– Я только вас любил в своей жизни. Выслушайте меня!
– Чего же вы еще хотите от меня?
– Сегодня утром, если вы пожелаете, я умру… я сам отдамся в руки драгунам. Могила унесет тайну… Навеки, навеки!
– Никогда!
– Вы любите другого?
– Не скажу!
– Скажите, молю вас!
– Вы сами знаете лучше.
– Я ничего не знаю.
– Вас одного я любила, люблю и буду любить.
Она поднялась и, отстранив его, направилась к дверям в противоположной стене. Но не успела она дойти до них, как он позвал ее тихим шепотом безумного отчаяния, слепого рока, непобедимой любви. Она остановилась у порога. Заколебалась… Потом вернулась с тихим стоном, кусая губами платок…
В какой-то момент они услышали в верхних комнатах стремительные, быстрые шаги и шум. Рафал понял, что это значит. Там искали его. Он думал об этом с улыбкой, не отрывая уст от чаши счастья, не пробуждаясь от сладкой истомы. Все равно. Умереть ли, жить ли еще – все это не стоит одной улыбки. Но когда она велела ему отправляться вместе с Кшиштофом, он мгновенно ушел к себе. Его действительно искали уже повсюду. Кальвицкий ругался на чем свет стоит. Кшиштоф был уже готов.
– Где ты был, сумасшедший, до этой поры? – кричал он в приступе гнева.
– Как где? Разве ты не знаешь? Я был, я был на балу.
– Через какой-нибудь час уже рассветет! Из-за того, что ты ворон ловишь, мы все можем погибнуть.
– Да успокойся ты. Не погибнешь. Черти злых назад не очень охотно берут! Кто идет на войну, мой кровожадный рыцарь, у того каждый фибр души должен быть полон воинственной отваги. Хочешь пойдем днем. Думаешь, побоюсь?
– Одевайся сейчас же. Самая благоприятная минута, а его нет!
– Для меня благоприятна любая минута дня и ночи.
– Сударь, вы бы могли найти другое время для бахвальства и фанфаронства! – выходил из себя Кальвицкий.
– Ах, горюшко мне!
– Офицера я напоил шампанским до положения риз, как колода лежит в гостиной, лошади ждут… эх, будь я вашим отцом, уж и задал бы я вам!
– Ну-ну… Хранил господь.
– Если мы через несколько минут не выедем, тогда нечего дело затевать, я не поеду. Ну вас ко всем чертям!.. Я человек старый, у меня дети, внуки.
Рафал покачал головой. Он стал срывать с себя бальный наряд. Прежде чем отбросить принадлежности костюма, он проводил губами то по жабо, то по рукавам фрака, вдыхал запах их и целовал. В последний раз он упивался еще не исчезнувшим чувственным запахом прикосновений, еще не остывшим упоительным теплом дыхания. Наконец он, как в могилу, положил все в открытый чемодан, захлопнул крышку и за несколько минут надел свой дорожный сюртук, у которого не хватало только обшлагов, чтобы стать артиллерийским мундиром. Лист бумаги с пейзажем он спрятал, как велела ему она. За пояс заткнул два двуствольных пистолета и засунул кинжал. Он был готов. Они надели с Кшиштофом свои тулупчики, шапки – и украдкой вышли через боковую лестницу во двор.
Музыка все еще играла, и дворец ходил ходуном от танцев, гости только сейчас расплясались вовсю.
Уже близок был рассвет, но на дворе царила еще ночь. Порошил легкий снежок. Снег скрипел под ногами.
Кальвицкий исчез: через минуту он подъехал на санях к боковому входу; кони, сущие черти, били подковами по мерзлому снегу. Рафал, по уговору, сел на облучок и взял в руки вожжи, Кшиштоф, как лакей, стал на запятки. Кальвицкий снова вошел во дворец. С минуту они ждали его. Кони топтались на месте и рвались вперед. Пар клубился над ними. Рафал видел его в полосах света, пробивавшегося сквозь ставни.
Он весь еще был во власти грез, а голова его все еще покоилась в облаках, на небесах наслаждения. Сладкий шепот пробегал без конца по губам и, как нить паутины, оплетал взор, слух, осязание. На губах он ощущал прощальные поцелуи, и вся душа его уносилась ввысь, как волна фимиама.
