как плющ, ползет вверх, пока вихрь не свалит с подножия святой крест.
Теперь Рафал был уже уверен, что не сбился с пути. Он повернул направо и около часу ехал легкой рысью до самых придорожных плетней, между которыми навалило столько снегу, что он лежал, точно хлеб в закромах. Рафал направил Баську в поле и некоторое время ехал шагом. Он уже совсем запыхался. Лошадь тоже сильно вспотела, и он чувствовал, как горит кровь в ее жилах. Вскоре, как он и рассчитывал, Рафал наткнулся на стог сена. Спрыгнув на землю, он надергал целую охапку, крепко ее обвязал и приторочил к седлу. Объехав навес над стогом и укрывшись за ним от ветра, который в затишье лишь изредка покалывал молчком, Рафал поставил Баську боком к стогу, сам съежился, прислонился к стогу спиной и отдался мечтам. Летя за ним целым роем, они только ждали этой минуты. Не успел юноша перевести дыхание, как они предстали перед ним отчетливее и яснее, чем все то, что он осязал, что мог увидеть глазами. Чудные видения! Юноша испытывал безграничную радость при мысли о том, что уже близок к милому пределу. Он пожирал его глазами так, словно кругом вовсе не царил мрак, и видел наяву то, что было лишь плодом его воображения. Он видел освещенные комнаты, мебель, утварь, людей, их движения, слышал их речь… Он видел ее, вернее, созерцал воплощенную красоту, сбывшуюся грезу, свет души своей, цвет жизни, полный дивных красок. Она сияла перед ним в ночном мраке, лучезарная вся, как золотисто-белое облачко, вся как улыбка. Безгранично было счастье видеть ее, как живую, наивысшим в это мгновение было блаженство любви. Он слушал мелодию, которую будила ее поступь, а сам, как дух, уносился ввысь.
Бася, казалось, чувствовала, что с ним происходит. Она тихо стояла, грызя удила, взрывая легким копытом летучий снег. Наконец Рафал очнулся от грез, вскочил на седло и выехал из затишья. Теперь Баська уже сама мчала его по полю вперед. По временам она останавливалась и, вытянув шею, ловила ноздрями воздух. Рафал тогда нежно гладил рукой ее красивую гриву. С уст его срывались слова похвалы. Как он обожал свою Баську! Она стала для него всем: не только поверенной счастья, но и той благодатной стихией, которая мчит его к милому пределу…
Он на границе долины Копшивянки, неподалеку от необъятных Турецких лесов. Когда он остановился там на минуту, его в первый раз охватило неприятное чувство. От дома было уже далеко, но и к цели путешествия тоже не близко. Рафал чмокнул, понукая Баську. Помещичьи усадьбы и деревни он объезжал или пробегал вскачь, сокращая, где возможно, путь и, наконец, стал подъезжать к Дерславицам. По шуму деревьев и лаю собак он догадался, что они совсем уже близко; возвещал это и огонек, мелькавший внизу между деревьями. Рафал ехал по полю медленным шагом к тому самому месту, которое он заранее себе наметил.
Привыкшими к темноте глазами он ясно различил черный силуэт дома. Рафал соскочил на землю и повел лошадь с холма вниз. Бася охотно шла, тихонько пофыркивая и осторожно нюхая ноздрями воздух. Рафал остановился с нею у каменного строения. Это была кузница, стоявшая поодаль от усадьбы, в аллее.
Сейчас, ночью, она была совершенно пуста. У входа в нее был навес на двух облупленных внизу кирпичных столбах, куда в дождь ставили лошадей для ковки. В углу виднелись даже источенные ясли. Рафал подвел к ним Баську, крепко вытер ее жгутом сена, а всю охапку бросил в ясли, к которым наглухо привязал узду.
Бася стала жадно жевать сено…
Рафал собирался уже уйти… Потянулся, размялся… С минуту постоял в раздумье, прислушиваясь. Наконец ушел. Большими шагами он пересек широкую ленту дороги, спускавшейся между шпалерами лип, и пошел вдоль забора, окружавшего обширный сад. Найдя, наконец, удобное место, он проник во двор усадьбы. Перед ним тянулась садовая аллея, которая вела к дому. Низкие фруктовые деревья были покрыты шапками свежевыпавшего снега. Рафалу пришлось наклониться, чтобы не стряхнуть с них эти шапки. Снег вился между ветвями. Кругом было так темно и царил такой хаос, словно миллиарды живых существ кружились в этом месте. Рафал ощупью подвигался вперед. Ему казалось, что он не найдет дома. То он думал, что дом где-то дальше, то вдруг ему чудилось, будто он давно уже его миновал. Вдруг, вытянув руку, он наткнулся на стену. Радостный трепет пробежал по всему его телу. Юноша сделал несколько шагов вдоль стены, подумав в отчаянии, что это уже все, что надо уже возвращаться.
Что же еще могло быть? Ничего. Разве только несчастье… Но когда ум его снова озарила мысль, что он касается рукою углов дома, где, наверное, находится она, что, быть может, за этой стеной она дышит во сне, что он сам, – не во сне, не в мечтах, а наяву – идет вдоль деревьев, которые она завтра увидит, его охватило безумие. Он втягивал в себя чудный воздух, который, казалось, окутывал весь дом пьянящим ароматом. Он чувствовал бессилие рассудка, слабость воли… Ему не хотелось ничего, кроме одного: еще минуту подышать воздухом этого сада. Он остановился в кустах сирени, затенявших окна, сейчас наглухо закрытые ставнями. Поблизости виднелась естественная беседка из кустов орешника, шиповника и дикого хмеля. В тени огромной, как дерево, сирени стояла дерновая скамья, заметенная в эту ночь снегом. Снежный пух сыпался кругом с тихим шорохом, но на это место больше не падал, потому что на ветвях образовалась как бы крыша из инея. Рафал глубоко вздохнул. Он остановился у беседки и закрыл руками лицо. Сердце разрывалось у него при мысли о том, что надо уже уходить. Он поднял голову, сделал еще два шага… И вдруг, повернув за угол, увидел огонек.
Белый пучок лучей пробивался сквозь сердце, прорезанное в ставне, и бледным кругом света рассеивал тьму. Снежинки кружились в нем и сверкали миллиардами брильянтовых огоньков.
Вдоль стены внизу тянулась дерновая насыпь, нечто вроде длинной завалины. Рафал поднялся на нее и, тихо ступая по снежному пуху, дошел до отверстия, вырезанного в деревянной ставне. Он заглянул туда и замер. В двух шагах от него сидела Гелена. Наискосок от окна, удобно расположившись в кресле у письменного столика, она читала книжку. Восковая свеча трепетным светом обливала ее распущенные волосы, ее чудный лоб, прелестное лицо, открытую шею и грудь. На плечах у нее был меховой халатик, который она, видно, только что накинула, «обираясь лечь в постель. От опущенных ресниц падала длинная тень на белое задумчивое личико. Рафал впился глазами в ее полуоткрытые губки, в ее лоб, затуманенный грустью, навеянной страницами книги. Ему казалось, что он умрет под этим окном, что сильный и молодой, он скончается тут, испустит дух. Ненасытные глаза заволокло слезами. И вдруг в мозгу его, словно пронизанном смертельной пулей, созрело решение. Он просунул палец в отверстие ставни и трижды тихо постучал в стекло. Вытянув руки, Гелена отскочила к задней стене и, глядя на окно, застыла, оцепенела в испуге. Рафал снова постучал три раза. Теперь он был спокоен. В груди ощущал холод. Счастье, словно подстреленная в воздухе златоперая птица, упало и, мертвое, лежало на дне души. Грустными глазами смотрел он в глубь комнаты.
Свет погас.
Юноша медленно отошел от окна. Он закрыл глаза и упивался первым сладким воспоминанием о светлой комнате, об огне, который ослепил его, о счастье, которое пришло нежданно-негаданно, как сон, о чистом наивысшем блаженстве, которого не передашь словами. В глазах его так ясно стоял этот тихий уголок, этот дивный свет, как будто теснимый со всех сторон непроглядной ночной тьмой, что он снова видел их как наяву и снова замирал, цепенел, как в первый раз. Весь во власти иллюзии, он снова впивался глазами в это видение…
Оно медленно растаяло. Бурные слезы, точно клубки змей, свившихся под сердцем, сдавили ему горло. Сердце не болело. Прошло желание видеть девушку, испытать счастье еще раз. Охваченный возвышенной, недосягаемой, нечеловеческой и неземной мечтой, он на мгновение унесся в мыслях далеко-далеко. Он был с нею в ином месте, погрузился в дивный полусон на священном, предвечном лоне природы. Придя в себя, он удивился, услышав, как шуршит снег, падая на сугробы, как ветер вздувает на крыше длинные его паруса, как шумят сухие ветви деревьев.
Сто раз повторял он себе, что надо уходить. Что надо поскорее уйти, как уходит тать ночной…
Вдруг в тишине раздался легкий скрип отворяемой двери. Стоя на ветру, Рафал услышал его, почувствовал, как стальное острие, вонзенное в грудь чьей-то рукой. Он был уверен, что погиб, что она разбудила слуг… Но в нем проснулось львиное сердце. Выпрямившись, он уверенно шагнул вперед, готовый одним ударом свалить каждого, кто вздумает смущать его мечты. Он, барин, захохочет им в глаза! Чего и кого ему бояться после того, что он уже видел? Что страшное может его ожидать? Он подошел к каменным ступенькам крыльца и, протянув руку, схватился за одну из колонн, на которые опирался скат крыши. Юноша чувствовал, что в дверях стоит человек. Он впился в темноту глазами и молча ждал. И вдруг он услышал голос, шептавший что-то тише ветерка. По заметенным снегом ступенькам медленно, как тень, сошла Гелена. Она спустилась к нему, как невидимый дух, как сама любовь. Она упала в его объятия. Они обвили
