друг друга руками, склонив головы и прижавшись друг к другу. Пошли вперед в молчании.
Счастье любви наполнило и увлекло их слившиеся сердца. Вьюга вокруг них бесновалась и свирепела.
Снег засыпал их с головы до ног. Подле дерновой скамеечки, под развесистой сиренью, в том месте, где его сердце особенно мучительно сжалось от любви, где оно исходило слезами, они остановились. Они подняли головы и слили уста в бесконечном поцелуе.
Наконец они оторвали уста от поцелуя. Она с минуту прислушивалась, потом тихо и томно шепнула:
– Как вы здесь очутились?
– Приехал.
– Верхом?
– Да.
– Как сказали тогда на балу?
– Да.
– А где же лошадь?
– В кузнице. Привязана к яслям.
– Одна?
– Одна. Пойдем к ней…
– Нет. Я боюсь
Рафал наклонился к ее лицу. Губы его опять нашли ее щеки, уста, глаза. Он расстегнул крючки шубки и прильнул губами к открытой груди. Мягкими ручками она отстранила навязчивую голову, а когда жадные губы коснулись щечек, шепнула:
– Усы мокрые…
Действительно, пушок на верхней губе у Рафала весь заиндевел.
– Так в другой раз приехать без них?
– Без чего?
– Без усов…
– Нет, не надо…
– Что не надо?
– Не надо… И все!
– Не любишь их.
– Я сказала: мокрые.
От смеха они не могли говорить. Рафал изо всех сил старался осушить «усы». Она помогала ему, откидывая шелковую шаль, которой была покрыта ее голова. Рафал приник губами к волосам, связанным наскоро узлом, прильнул к благоуханным сухим кудрям. А когда он снова стал целовать плечи, то уже не встретил сопротивления.
Он слышал, как трепещет и бьется ее взволнованное сердце. Руки ласкали не ее девственное, пылающее тело, а как бы само счастье, воплощенную мечту. Он обезумел, обнажив устами чудную девическую грудь, полную радости и блаженства. Он спешил сорвать еще один, только один, поцелуй, готов был заплатить за него смертью. Милые руки обвили его шею, любимые, жаркие уста прильнули к его устам с тихим, томительным шепотом. Вся она изогнулась, поникла и склонилась к нему на грудь. Он благоговейно прижал ее, заключил в объятия, доверчивую, тихую, покорную. На мгновение он испытал небесное счастье, недосягаемое блаженство, чистое, неземное, неизмеримое, как небеса. Ему хотелось сказать ей, что он чувствует, назвать ту чашу наслажденья, какая была поднесена к его устам, и в этом слове передать тот нежданный голос, родившийся в сердце, который переполнил все его существо. Дух его напрягся, словно плечом он должен был сдвинуть весь мир. Это уединенное, тайное мгновение счастья вдруг оборвалось, как от удара… То был голос дудки ночного сторожа.
Гелена вздрогнула, еще раз на короткое мгновение прильнула к нему в поцелуе, в котором слились их души… Она скрылась во тьме. Свист вьюги заглушил звуки ее шагов. Рафал слышал с минуту, как она разговаривала на крыльце с ночным сторожем и подзывала собак. Но не все они подошли к ней. Некоторые из них с лаем бросились на Рафала, который опрометью кинулся бежать. Не успел он добежать до лошади, отвязать поводья и сунуть ногу в стремя, как они накинулись на него. Но Баська понеслась вперед как стрела. Оленьими скачками помчалась она в поле и ушла от собак. Долго несла она Рафала бешеным скоком сквозь снега и вьюгу по неведомым равнинам. Рафал не натягивал поводья, он не мог править.
Кругом бушевала неистовая вьюга. Все поле, по которому он мчался, ходило ходуном, как бурное озеро. Волнами перекатывались клубы сыпучей снежной пыли и, словно брызги пены, взлетали вверх выше головы лошади. По временам над землею взвивался, изгибаясь, снежный столб, застывал на мгновение в воздухе и рассыпался вдруг, как куча песку. Дул яростный ветер. Он налетал со свистом, словно вырвавшись из расщелин. Царила непроглядная, страшная тьма, в которой вихрились только белесые клубы, все сильнее кружась под свист ветра. Поминутно раздавался глухой вой метели, сдавленный рев, словно вырывавшийся из горла, сжатого ременной петлей. Неведомые силы вступали в ожесточенную схватку, в темноте боролись гибкие, упругие летящие тела. Чудилось, будто, сойдясь грудь с грудью, они страшными кулаками сокрушают друг друга, будто сдавленные гортани их хрипят и плюют кровью, будто в темных недрах ночи кто-то издыхает, тщетно моля о пощаде.
Лошадь, не сдерживаемая поводьями, шла наперегонки с ветром. Грива ее то и дело хлестала низко склонившегося Рафала по лицу. Он был в упоении. Жестокой бранью понукал он лошадь и вьюгу, чтобы они обе напрягли еще больше свои силы. Неситесь, твари! Во весь Дух, во весь опор! Легкий скок Баськи сменился бешеным бегом. Она дико фыркала. Казалось, будто она хочет вывернуть ноздри, будто раздутый храп ее изрыгает пламя и кровь.
Он не ощущал больше толчков, когда ее упругие ноги отскакивали от мерзлой земли; она плыла в снежной мгле, как в водной пучине.
Рафал, склонившись к ее шее, все еще не мог очнуться от грез. Он все еще держал в объятиях гибкое тело чудной девушки, трепетное, как ресницы. Он все еще прижимался губами к высокой груди и в любовном упоении шептал тихие слова. Совесть угасла в нем. Он весь стал как вьюга и ночь.
Любовная страсть бросила на чашу недавней нежности свой железный меч. В душе раздался ее звериный рев, направленный против высоких помыслов и тайных тревог: Vae victis![67] Мысли, которые никогда еще не владели им, пролетали теперь в его уме быстрее вихря.
Некоторое время лошадь бежала по неведомой равнине. Рафал совсем не правил ею. Вдруг задние копыта ее несколько раз поскользнулись. Она съезжала на заду, силясь подняться на ноги… Рафал поднял ее уздой, придержал и пустил мелкой рысью. Место было незнакомое, обширная низменность, поросшая ивняком и лозою, пронзительно свистевшими на ветру. Кобылица вязла в давно выпавшем снегу, уходя в сугробы по самую грудь. Ноги ее скользили на льду, тянувшемуся на широком пространстве. Рафал подумал о том, что едет сам не зная куда, и тут только вспомнил, что, отдавшись на волю лошади, мчится все время по ветру и, значит, удаляется от дома. Он огляделся по сторонам, не светает ли. Но кругом царила непроглядная тьма. Юноша повернул лошадь против ветра и поехал мелкой рысью. Баська шла резво, неслась по полям. Она била ногами, храпела иногда, шарахалась в сторону, чувствуя под ногами крутые овраги, попадала по временам во рвы и ямы, продиралась через заросли терна и боярышника, гудевшие среди ночи, как леса.
Рафал, погруженный в мечты, только тихонько поворачивал ее навстречу ветру. Воспоминания были для него делом стократ более важным, чем возвращение домой. Он видел Геленку, но прежнюю, такую, какой она была на масленицу и в костеле. Такую, какой она была сегодня, он должен был представить себе. Этим он и был занят… Какие у нее в это мгновение были глаза, какие губы? Он рассеивал мрак и на самом дне его находил тайну… Издалека прилетали воспоминания. В сердце проникла ее веселость, чистая, как солнечный луч, ее гримаски во время танцев у них на балу, которыми она хотела придать лицу вид равнодушия, недовольства или обиды, но которые разрешались взрывом смеха. Изумрудные, несравненные глаза, глубокие и гордые, мечтательные и полные огня, глядели из ночной темноты. Пронзая сердце, трепетали прямые брови.
Внезапно он услышал странный гул. Сначала юноша подумал, что он на берегу Вислы, но тотчас сообразил, что Висла скована льдом. Баська шла медленным, осторожным шагом, прислушиваясь и
