мучительная дрожь пробегала у него тогда по телу. Он чувствовал, как в него вонзается незримое жало страдания.
К счастью, после ужина все перешли в парадные комнаты, расположенные по правую сторону от входа. Они были недавно, по-видимому в связи с предстоящим совершеннолетием Мэри, заново отделаны в английском вкусе. Вся мебель была из красного дерева, простая, без украшений. Стены разрисованы арабесками или картинами, представлявшими разрушенные замки или бледные пейзажи. Этой модной simplicite[362] особенно отличались два небольших кабинета: они были окрашены в блеклые цвета, с неярким бордюром, на стенах висели небольшие картины итальянской школы. Однако в глубине дома существовали еще старые неотделанные, забытые гостиные и комнатки, где на стенах уцелели старомодные, потертые уже узорные шелковые обои, старинная мебель во французском вкусе, в виде буквы S, с изогнутыми ножками, резными цветами и букетами. Там еще предавались воспоминаниям о былом величии и днях триумфа китайские столики, поломанные и ободранные шкафчики с инкрустацией и безделушки. Выйдя из моды и впав в немилость в гостиной, они, казалось, скрывали свое убожество в самых незаметных уголках дома.
Проходя мимо большого зеркала в первой гостиной, Рафал посмотрелся в него и отшатнулся, увидев свое отражение. Несмотря на то, что он был одет уже в приличный, даже изысканный костюм, он походил на замаскированного преступника. Отечное лицо было покрыто синими и красными пятнами, редкие волосы облепили изрытый морщинами лоб, а глаза смотрели дико, с хищною наглостью. Он быстро прошел в соседнюю комнату. Старому помещику было, видно, приятно похвастать перед дальним небогатым родственником новомодным убранством своего дома. Действительно, гостиная была просторна и красиво меблирована, но Рафалу она не понравилась.
Лакеи зажгли свечи в канделябрах, люстрах и бра. Кшиштоф повернулся к стоявшему в углу «панталеоне» и заиграл любимую, видно, в этом доме песенку:
Старый помещик уселся в кресло, закрыл глаза и, улыбаясь от наслаждения, с невыразимой радостью в слезящихся глазах упивался этой мелодией. Ноги его, обутые в туфли и чулки, неподвижно покоились на ковре; скрещенными на груди руками он, казалось, прижимал к сердцу головы своих стоявших поодаль детей.
Панна Мэри, опершись на плечо брата, сначала нерешительно, а потом все выразительней и красивей стала напевать без слов. Голову, обрамленную облаком локонов, она сначала склонила к брату, но потом подняла, обратила сначала к отцу и, наконец, к нему, к гостю. Из девичьей груди лилась все выше и выше, торжественнее и прекрасней живая мелодия песни. Наконец полились слова:
Но Кшиштоф перешел на другую мелодию. Сестра сначала не могла ее вспомнить. Он крикнул ей, не прерывая игры:
– Да, да, уже знаю…
Она начала петь:
Старик не в силах был открыть глаза и согнать с губ застывшую на них улыбку. Быть может, он не хотел спугнуть минуту глубокого гармоничного счастья, которое наполнило до краев уютные комнаты усадьбы…
Чудак
Молодые люди провели в Ольшине всего несколько дней. Кшиштоф рвался в свои Стоклосы – имение, верст на пять отстоявшее от Ольшины. Хотя ему было не плохо под отчим кровом, однако хотелось поскорее похвалиться перед Рафалом своим собственным хозяйством и избавить его от довольно строгого этикета, который соблюдался в усадьбе.
Наконец они уехали. Имение было расположено в лесах, между двумя возвышенностями, в долине небольшой речки, впадавшей в Вислоку. Грудно было представить себе что-нибудь красивее этих лесов. Каждый овраг зарос чащами буков, дубов, берез, грабов, кленов. Каждый холмик представлял собою красивый парк. Теперь, осенью, эти холмы и овраги пылали желтыми и багряными красками. У Рафала, проезжавшего по этим местам в первый раз, сердце билось от волнения. Ему казалось, что на этих горках и в этих лощинах пылает пламя и клубится дым. В глубине скрывались прохладные полянки, которые были тем зеленее, чем пламенней были краски склонившейся над ними листвы. Сама усадьба в Стоклосах стояла в лесу среди сосен, на высоком берегу реки. Кровля дома успела обветшать, ее много раз чинили свежим гонтом, и местами она сильно покоробилась. Стены из лиственничных бревен ушли в землю. Кругом расстилался сад, переходивший в лес. Под окнами, как около крестьянских хат, цвели высокие мальвы, желтые или темно-красные георгины, яркие ноготки и огненные кусты настурций.
Когда бричка остановилась перед крыльцом, навстречу приезжим вышел сухощавый, среднего роста мужчина; трудно было сказать, сколько ему лет, на вид можно было дать и сорок и шестьдесят. Лицо у него было темное, смуглое. Густые волосы были связаны по-старомодному, по-немецки, в пучок на затылке. Длинный острый нос выдавался над губами, такими тонкими, что казалось, будто они сжаты в одну черту. Глаза тоже, как Две щелки, выглядывали из-под черных густых бровей.
Одет он был в довольно странный костюм: жакет на нем, когда-то, видно, изящный, французского покроя, был с атласными отворотами и жилетом, а на ногах толстые сапоги с голенищами до колен, жирно смазанные салом для защиты ног от сырости. Вместо жабо, неизбежного при французском костюме, на шее у него, поверх ворота рубахи совершенно старопольского покроя, был повязан шерстяной шарфик.
– Нижайшее почтение, пан граф! – восклицал он, без особой торопливости спускаясь с крыльца. – Наконец-то, пан граф, вы соизволили вспомнить про свои владения… Ха-ха!.. А я уже был уверен, что вы, пан…
– Граф, – прибавил Цедро.
– Что вы, пан… ха-ха!.. никогда больше к нам не приедете.
Было ясно, что он умышленно подчеркивает титул и над ним-то и подсмеивается так весело. К изумлению Рафала, Кшиштоф стал тоже смеяться, хотя деланно и принужденно.
– Позвольте и мне приветствовать пана посла, моего благодетеля и ментора… Как ваше драгоценное здоровье? – кричал он, соскакивая с брички.
– Пан граф, вы осыпаете нас своими милостями, как солнце своим блеском. Я рад согреться в их лучах.
– А вы, пан посол, не на шутку седеете…
– От забот о вашем добре… Ха-ха!.. Позвольте спросить в свою очередь, как ваше здоровье… Хотя сразу видно, что мы толстеем на немецких хлебах…
– Да неужто?
– Истинная правда. Ишь какой стал толстяк!
– Ха-ха!.. – захохотал Кшиштоф, став напротив него и подпершись руками.
– Ах, как я рад!
– Позвольте, уважаемый пан посол, представить вам моего приятеля и закадычного друга, товарища по школе, и попросить оказать ему гостеприимство в Стоклосах. Пан Рафал Ольбромский. Рафалек, честь имею представить, пан Щепан Неканда Трепка, ci-devant[367] владелец огромных поместий, которые он спустил на политические авантюры, без пяти минут посол сейма, великий скиталец, вольтерьянец, энциклопедист и насмешник, иронизирующий над вещами, так сказать…
– Очень рад познакомиться с другом пана графа, весь к вашим услугам. Что касается моих званий и чинов, должен сразу заметить, что я никогда не состоял в посольской избе.
– Но могли состоять. Были избраны… Только, видишь ли, упрямство да какие-то там… обстоятельства…
– По нашему убогому разумению, слишком высокое звание для нас, худородных. Nec sutor…[368] Что ж до упрямства, так, может, оно и верно. Твердые головы и выи рождала всегда наша люблинская земля. Прошу пожаловать…
