клочок бумаги в его руках говорил об обратном.
— Это еще что! — задрал голову Аскер. — Однажды я набрался наглости и положил перед ним пять чистых листов, и только шестой, верхний, был с текстом. Ты думаешь, этот лопух что-нибудь заметил?
— Лио, я тебе поражаюсь! — развел руками Моори. — А как ты думаешь употребить эти… бумажки?
— Выпишу себе отпуск недели на две и съезжу к учителю Кено в горы, — пошутил Аскер. А потом уже серьезно добавил:
— Но сначала я построю Стиалор.
Глава 29
Дервиалис проснулся и открыл глаза. Это было сродни пробуждению после тяжелой болезни, когда осознаёшь, что пока ты болел, мир жил своей обычной жизнью, и только тебя в нем не было.
Дервиалис вскочил с постели и подошел к окну. Солнце ярко освещало стену противоположного дома, отражаясь в его окнах. Зеленели деревья, пели птицы, и небо было синее-синее.
«Что со мной было? — подумал Дервиалис. — Я спал, и я проснулся. Сколько же я так проспал? Что я делал в последние дни? Не помню… как странно! А что же я помню?»
Ему показалось очень важным вспомнить последнее из того, что оставалось в его сознании, но мысли путались, скакали в разные стороны и никак не хотели выстраиваться в логическую картину происходящего. Это его разозлило: ведь он, Гильенор Дервиалис, всегда славился своим здравомыслием и крепкой памятью. Но это затруднение только придало ему решимости, и он, приняв за точку отсчета свой приезд из Паорелы в Пилор, с завидным упорством начал выстраивать в ряд события, нанизывая их поочередно одно на другое. Память стала стремительно возвращаться к нему, и в его ряд вне очереди полезли события, происшедшие позже других, но он бесцеремонно отодвигал их на положенное место и продолжал свою работу.
Смесь самых различных чувств захлестнула Дервиалиса. Он заново пережил все, что случилось за последнее время: и торжество, когда завернутое в цепи тело Аскера падало с крепостной стены, и злорадство, когда потухли глаза Моори, опоздавшего всего на миг, и радостное удивление, когда горстка спасшихся воинов привезла весть о гибели Фан-Суор и вражеского войска. Он вспомнил и свое бешенство, когда его пришла арестовывать охрана короля. Тогда он заперся во внутренних покоях и решил дорого продать свою жизнь, за которую тогда никто не дал бы и гроша. Но покупатели нашлись. На следующее утро оцепление с его дома было снято, и сам Аскер, непонятно каким чудом воскресший, сказал ему, что лично просил короля о его помиловании! Что он хотел этим показать? Неужели свое неправдоподобное, невероятное благородство? Такого просто не бывает, и за смерть всегда одна цена — смерть! А эта странная улыбка и его слова: «Я был счастлив оказать вам эту услугу»!
Дервиалис обхватил голову руками и заметался по комнате. Он вынужден был признаться себе, что ничего не помнит дальше и ничего не понимает. Почему он не уехал из Паорелы? Ему что-то помешало, или причиной было его собственное угнетенное состояние? Позвать камердинера, и немедленно!
—
— Я уже здесь, господин! — закричал несчастный камердинер, несясь через соседнюю комнату.
— Пелвис, какой сегодня день?
— Двадцать четвертое кутастеф, последний день месяца, господин, — доложил Пелвис, отдуваясь.
— Пелвис, что ты сопишь, как загнанный берке? Отвечай, почему я не уехал из Паорелы?
Бедный Пелвис не знал, что ему делать. Ну как он мог сказать своему суровому господину, что тот совсем съехал с катушек и не то что уехать из Паорелы — а одеться сам не мог.
— Вот бестолочь! — обругал его Дервиалис. — Живо подавай мою одежду: я еду к Гаорину.
Гаорин, верховный жрец Нура, был помощником и заступником перед своим божеством не только всех военных, но и самого Дервиалиса в частности. Нельзя сказать, чтобы они были большими друзьями, потому что Гаорин относился к бывшему военному министру несколько свысока, уличая его в недостатке вкуса и утонченности, но в данной ситуации Дервиалис решил обратиться именно к нему. Гаорин, как никто другой, мог объяснить ему, что с ним происходит, и порекомендовать, как себя вести. Они на пару с Сезирелем были великими специалистами по разного рода смутным душевным состояниям и всегда вели между собой негласное соперничество. Но Сезиреля не было в Паореле, и Дервиалис решил ехать к Гаорину.
Подъехав к золоченой громаде храма Нура сбоку, Дервиалис слез с берке и привязал его к выступающей части одного из барельефов, которыми был украшен весь храм сверху донизу. Эти барельефы изображали разнообразные сцены из жизни авринов, угодные Нуру и находящиеся под его покровительством: земледелие, охоту, войну, ремесла и многое другое.
Пройдя между колоннами, изображавшими юношей и девушек в военных доспехах, Дервиалис отыскал в стене неприметную дверь и постучал в нее. Она тут же открылась, и на пороге вырос монах в желтом одеянии. На лицо его был накинут капюшон, но голос, исходивший из-под капюшона, изобличал молодость и бездну энергии.
— Проходите, господин Дервиалис, — сказал монах. — Господину Гаорину доложить о вашем приходе?
— Да, мне нужно с ним поговорить, — кивнул Дервиалис и, нагнув голову, нырнул в сумрак внутренних покоев храма. Он был здесь не первый раз и потому довольно уверенно пошел вперед, считая по пути повороты и узкие коридорчики, отходившие вбок от того, по которому он шел. Здесь обитали монахи, и эта часть храма представляла собой настоящий лабиринт переходов между кельями и келейками.
Из очередного прохода вынырнул монах, безмолвно взял Дервиалиса за руку и так же безмолвно повел за собой. По шарканью его подошв и по согбенной спине Дервиалис заключил, что это уже другой монах, гораздо старше предыдущего. Здесь, в храме, все его чувства как-то странно обострились, так что, проходя мимо келий, Дервиалис мог слышать беседы монахов и их возню. Кто-то уронил кружку, и ее падение отозвалось в голове Дервиалиса настоящим громом. Монах, шедший перед ним, шаркал так, словно хотел протереть камни пола до самого фундамента. Лучи света, выбивавшиеся из-под дверей, резали Дервиалису глаза, а запах благовоний из курильниц заползал в ноздри и разъедал их.
Гаорин сидел в кресле в маленькой полутемной комнате без окон. Таких помещений в храме было множество, и они предназначались для бесед служителей Нура с прихожанами. Кроме кресла, в котором сидел верховный жрец, было только еще одно кресло, а в дальнем углу висел занавес, отгораживающий часть комнаты.
Монах провел Дервиалиса в комнату, усадил в кресло и, ни слова не говоря, удалился. Они с Гаорином остались один на один.
— Что привело вас ко мне, господин Дервиалис? — тихо спросил Гаорин, устремив на Дервиалиса внимательный взор.
— Я пришел просить у вас совета, господин Гаорин, — так же тихо сказал Дервиалис.
— Совета? — в глазах Гаорина загорелся огонек. — Это касается политики или… чего-то другого?
— Господин Гаорин, вам известно, о чем речь. Это не касается политики, это касается только меня.
Слова Дервиалиса вызвали у Гаорина легкую ироничную улыбку.
— Ничто не касается только вас, — сказал он. — Каждый ваш поступок влечет за собой цепь следствий, равно как и поступки любых других авринов.
— Оставим философию в стороне! — отмахнулся Дервиалис. — Я столкнулся с явлением, природы которого я не понимаю. Мои чувства обострены до крайности, а еще вчера я словно спал наяву и ничего не соображал. Мне давным-давно надо было быть уже в Буистане… вы же знаете, я родом оттуда… а я сижу здесь, как идиот! Я не чувствую себя прежним Гильенором Дервиалисом, у меня в груди словно поставлена
