взрывчатые вещества и противотанковые мины. Что касается поджогов, то в большинстве случаев мы ограничивались примитивными приемами, как-то: соломой, сеном или другим легко воспламеняющимся веществом. В Кричеве мы применяли смолу и деготь, которые были специально доставлены в батальон. Могу сказать, что мы добросовестно выполняли приказы. Названия более мелких населенных пунктов, уничтоженных нами, я не помню. Мы не занимались угоном гражданского населения, так как это входило в обязанности пехотных частей, а мы, саперы, только подрываем и сжигаем».
Такова благородная деятельность немецких саперов. Предоставим слово немецкому пехотинцу фельдфебелю Герману Шольцу. Это тоже не СС и не СА, а тривиальный фельдфебель 6-й пехотной дивизии. Он пишет брату: «Во время отхода у нас много хлопот, все время надо быть начеку. Возле Гомеля мы заметили в лесу кучку женщин. Они вздумали прятаться. При других обстоятельствах мы бы погнали их на сборный пункт, но здесь положение было напряженным, и я приказал моей роте ликвидировать женщин. Мои автоматчики не заставили себя долго просить, все было разрешено в три-четыре минуты».
Где же праведники? Артиллеристы? Вспомним кровь на улицах Ленинграда. Увидев немецкого артиллериста, кто не вспомнит об остановке трамвая на Невском?.. Аккуратно изо дня в день немецкие артиллеристы вели огонь по домам, по яслям, по колыбелям.
Летчики? Дороги Украины и Белоруссии помнят те страшные дни, когда немецкие летчики на бреющем полете расстреливали женщин с детьми. Пепел Чернигова, Гомеля, Торжка, Ливен говорит о преступлениях немецких летчиков.
Может быть, танкисты? В дневнике ефрейтора Пауля Фогта из 23-й танковой дивизии я прочитал: «Этих девчонок мы связали, а потом их слегка поутюжили нашими гусеницами, так что любо было глядеть…»
Вот самый мирный немецкий солдат. До войны он служил в банке, а на фронте устроился официантом в офицерском казино при Сиверском аэродроме. Зовут его Петер Шуберт. Может быть, хоть этот не замарал своих рук? Может быть, хоть этот только подавал убийцам пиво и колбасу? Что же, послушаем Петера Шуберта: «Мы отправились в село Рождествено близ Гатчины, У нас было задание: привезти девушек господам офицерам. Мы удачно провели операцию, оцепив все дома. Мы набрали полный грузовик девушек. Всю ночь девушек держали господа офицеры, но утром выдали их нам — солдатам».
Вот она, германская армия. Все хороши: от главнокомандующего Гитлера до последнего фриценка. Нет мудреца, который сможет установить оттенки такой низости. Нет различия между СС и саперами, между СД и Петером Шубертом. Их трудно судить в трибунале. Нет на земле столь вместительных зданий. Их легче судить на поле боя. Вот почему все человечество, кроме ничтожной кучки лицемеров, с восхищением следит за высокими делами Красной Армии. Не человек, кто вступится за детоубийц. Не человек, кто пощадит палача.
Перегруппировка у Ленинграда
14 сентября 1944 года лейтенант Герберт Грисбах писал: «Через три-четыре дня мы будем в Ленинграде. Несмотря на несколько дворцов и мировое реноме, это — захудалый город вроде Штеттина, а наши офицеры наивно готовятся к кутежам…»
2 сентября 1941 года жена фельдфебеля Эйгена Кроненберга писала: «Хотелось бы, чтобы у вас все поскорее кончилось, но я боюсь, что Петербург так легко не сдастся. Говорят, что русские стали крепко драться. Трудно себе представить, чтобы такой невоспитанный народ требовал от нас столько жертв. Надо раз и навсегда выкинуть его из мировой истории».
16 сентября 1942 года «Кенигсбергер альгемейне цейтунг» сетовала: «Нашим солдатам под Ленинградом приходится иметь дело с ожесточенными мужиками».
19 июня 1943 года газета «Данцигер форпостен» утверждала: «Вопрос об обладании Ленинградом потерял значение. Этот город русские потеряли, хотя, конечно, эти азиаты способны выносить лишения, невыносимые для нас».
18 января 1944 года военный обозреватель берлинского радио говорил: «Бессмысленны и обречены на неудачу все попытки русских поколебать наши позиции у Ленинграда».
23 января 1941 года то же берлинское радио передавало:
«На юго-восток от Ленинграда мы без помех перегруппировали наши силы».
Воистину — наплюй бесстыжему в глаза, он скажет: «Божья роса».
Еще лежат в снегах у Петергофа, у Пушкина, у Мги десятки тысяч убитых немцев, а Гитлер уже утерся и кричит: «Сокращение, перемещение, перегруппировка».
Супруга фельдфебеля не зря волновалась: русские оказались настолько «невоспитанными», что не пустили захватчиков в Ленинград. Немцы кричали: «Азиаты! Мужики!» Помилуйте, их, чистокровных арийцев, не пускают в «Асторию»! Немцы всячески демонстрировали свою культуру: гадили в дворцах Петергофа, ловили девушек и открывали в Пушкине дома терпимости, уродовали снарядами величественные здания Ленинграда. Но «невоспитанные» русские упорствовали. Они не хотели ни сдаваться, ни умирать. И вот мы присутствуем при эпилоге: немцев размещают не в номерах «Астории», а в холодной земле. Таков смысл происходящей «перегруппировки»: из блиндажей в могилы.
Может быть, фрау Кроненберг теперь задумается: кто же будет выкинут раз и навсегда из мировой истории?
Добродетельный Антонеску
Маршал Антонеску уже разучивает защитительную речь. Пока он ее произносит не перед судьями, а перед компаньонами по грабежу. Вот что говорит Антонеску:
«В оккупированных областях румыны вели себя вполне гуманно. Мы заботились о русских детях, как о собственных, мы оберегали русские семьи, как наши…» Вероятно, маршал Антонеску вполне удовлетворен своим красноречием. Но ведь на суде говорит не только обвиняемый. На суде выступают и свидетели. Вот какую поправку к речи Антонеску вносит дневник румынского солдата Константина Базаджана: «Одесса, 24 октября 1941 г. Женщин и детей согнали в четыре деревянных сарая — в районе трамвайного депо. Подъехал автобус-цистерна. Сараи были облиты керосином и подожжены. Женщины сбрасывали с себя горящую одежду, кричали. Дети плакали. Но все они сгорели». Я привел только одно показание. Их много: о массовых казнях в Бессарабии, о том, как румыны в одесских катакомбах травили людей газами, о виселицах в садах некогда безмятежного Крыма.
А маршал Антонеску продолжает: «Есть на свете справедливость. Мы с доверием ждем последнего суда». Кого он думает обмануть? Тени сожженных? Историю? Да, на свете есть справедливость, и Антонеску вскоре это почувствует на своей шее.
Однополчане
Бывали войны, когда писатели в священном гневе проклинали оружие: в стане завоевателей не было места истинному поэту. Древние римляне сделали из войны профессию, часть бюджета, право, и они говорили, что на поле боя музы молчат. Но не молчали музы, когда марсельские ополченцы отстаивали свободу Франции от чужеземцев. Не молчали музы, когда русский народ отражал нашествие двунадесяти языков. Не молчат музы и теперь, когда Советская республика защищает разум, справедливость,
