выполняющим свой долг.
3) За панические настроения, которые серьезно расшатывают дисциплину и мешают командованию.
4) За предательство отдельных лиц, вследствие которого мы должны бессмысленно оставлять землю, необходимую нам для пропитания нашего народа.
Это не может продолжаться дальше, ибо за это не будет прощения».
В отличие от плаксивого майора генерал выражается прямо и говорит по существу дела. Правда, он пишет секретный приказ, предназначенный для офицеров, а майор Виер сочинял листовку, обращенную к фрицам. Генерал Гауф не пытается объяснить все одним превосходством русской техники. Он понимает, что дело не только в орудиях: изменились и фрицы, они теперь могут передвигаться только в одном направлении — на запад. Напрасно майор Виер предлагает солдатам заслонить Германию «живым валом»: по словам столь компетентного свидетеля, как командир 13-го корпуса, фрицы предпочитают убегать. Они в одном не согласятся со своим генералом: ведь он называет поведение удирающих «бесцельным», между тем как у фрицев 1944 года есть цель: не Кавказ и не Волга, но кровать гретхен где-нибудь в Вюртенберге, под которую можно будет в случае чего залезть.
Если Гитлер в своих сводках твердит о «перегруппировке войск», если Геббельс клянется, что немцы оставляют ненужную им территорию, то рубака Гауф говорит напрямик: немцы оставляют области, которые им нужны до зарезу, и происходит это не от «перегруппировки войск», а от самого классического бегства.
О том, как наступление Красной Армии отразилось на брюхе Германии, красноречиво сказал «генерал-губернатор» Франк на совещании сельскохозяйственных руководителей «генерал- губернаторства» (так называют немцы захваченную ими Польшу):
«За минувший год война нанесла нам колоссальные удары. Никто не вправе закрывать на это глаза. Никто не вправе это замолчать. На суше, на море и в воздухе минувший год был самым страшным годом, какой когда-либо пережил немецкий народ. Потеря Украины означает потерю продовольственных ресурсов и утрату урожая».
Итак, хлеба нет, немецкие солдаты «устремляются» на запад, а война приближается к границам Германии.
Тем временем длительно и упорно, как дождь осенью, на немецкие города падают бомбы. Фрицы получают из дому письма, которые не должны их веселить:
«Милый Карл! Мы теперь живем, как цыгане, одну ночь ночуем дома, другую в деревне, но после налета на деревню мы не знаем, куда перекочевать».
«Милый Ганс! Нам живется не очень-то хорошо, потому что дядя Отто от бомбежки сошел с ума, он пробыл два месяца в больнице, а теперь мы должны его забрать, потому что он перешел в тихое помешательство».
«Мой любимый! Когда кончатся наши мучения? В результате бомбежки все лепные украшения нашей гостиной уничтожены. Еще совсем недавно я отдала 150 рейхсмарок за висячие цветочные вазы, и только два дня они повисели, а сейчас — ни ваз, ни стен. Стоит тратиться? И вот я решила переехать в Вену, конечно, это — австрийская дыра, но ничего не поделаешь. А то получается, покупаешь, покупаешь, а под конец получаешь бомбы и все идет прахом.
Твоя женушка-кусака».
«Герта пишет, что она, сидя у себя, может любоваться звездами, потому что потолка уже нет. В саду у нас лежит бомба, которая не разорвалась».
«Дорогой брат! Оказывается, что англичане и американцы ничуть не лучше русских!..»
«Муженечек, ну и страху я натерпелась! Кто портит себе желудок обжорством, а у меня он испортился от бомбежек. Ко всему я еще простудилась, сидя в мокром погребе, там вода каплет за шиворот, и, по-моему, там ходят жабы. Ну и положение! Чем мы заслужили такое к нам отношение? Здесь все стали сумасшедшими, да и я недалека от этого. Так что если приедешь домой, можешь никого не застать в живых. Лучше пришли мне денег, и я куда-нибудь убегу.
Твоя несчастная полусумасшедшая женушка».
Немки верны себе: они оплакивают вазочки, они лицемерно возмущаются: «Чем мы этого заслужили?» Забыла такая про Ковентри, про Гомель, про Ленинград. А если порыться у нее в шкафу, там, наверно, найдешь шубу или платье, снятые с женщины в Киеве или в Житомире. Вой тыла доходит до фронта, а фронт отступает, и топот фрицев доносится до тыла. Германия теряет голову.
Я приведу письмо отца сыну на фронт. Пишет не немец, а австриец, с присущим этому народу юмором:
«Твое письмо я прочел с большим интересом. Если сокращение фронта пойдет дальше, то вскоре ты очутишься в тех местах, где я воевал в 1915 году, то есть в Галиции. Я тебя прошу — будь осторожен. Твое письмо пришло распечатанным и потом заклеенным какими-то липкими бумажками. Я понимаю, что фронтовику трудно молчать, ему хочется отвести душу. Но мы здесь давно знаем, что нельзя говорить все, что думаешь, даже о действительных неурядицах лучше не шуметь, а с радостной уверенностью ждать счастливого окончания войны. У нас говорят, что теперь зубные врачи будут выдергивать зубы через нос, так как ни один пациент не решается раскрыть рот».
Вот она, Германия 1944 года. Она молчит, но все понимают, о чем она думает. А число километров и число дней, отделяющих ее от последнего суда, все сокращается и сокращается.
Мы постараемся не томить их долгим ожиданием.
Они к нам пришли — они от нас не уйдут
Фельдфебель Гюнтер Цесснер пишет своему брату: «Конечно, обидно, что пришлось оставить Киев, но я там хорошо пожил полтора года. Иногда приходилось прибегать к суровым мерам, но, откровенно говоря, я не сентиментален и нервы у меня крепкие. Зато полтора года я жил в полное удовольствие: стол был хороший, водка, пиво, девочки, прогулки, так что я свое от жизни взял».
Я вспомнил, прочитав это письмо, о маленькой девочке. Это было в Киеве, в Бабьем Яру. Три дня и три ночи подряд немцы убивали стариков, женщин, детей. Они экономили патроны, и детей они кидали живыми в могилу. Тогда раздался крик девочки: «Зачем вы мне сыплете песок в глаза?» Девочка не понимала, что ее закапывают живой. Девочка не понимала того, что Гюнтер Цесснер развлекается. Я слышу по ночам этот детский крик, и я думаю: Гюнтер Цесснер ушел из Киева. Он жив. Он пьет водку и пиво. Он гуляет. Он вспоминает те дни, когда он в Киеве закапывал детей. Может быть, и сейчас Гюнтер Цесснер закапывает девочку в Минске или Львове — и, ухмыляясь, говорит: «Приходится прибегать к суровым мерам». Неужели Гюнтер Цесснер уйдет от кары? Неужели он будет нянчить в Швайнфурте своих внучек и рассказывать им: «Черт возьми, хорошо я жил когда-то в Киеве»?
Неужели уйдут от кары тысячи и тысячи детоубийц? Неужели спасутся факельщики и каратели, немцы, которые залили кровью Белоруссию? Неужели немцы, угонявшие девушек в рабство, будут спокойно доживать свой век в Дрездене или Карлсруэ? Неужели немцы, кидавшие грудных детей в колодцы, вернутся домой и будут играть в кегли? Неужели немцы, которые привязывали старух к хвосту лошади, будут нюхать цветы и заводить патефоны? Они переоденутся. Если нужно, Гюнтер станет Куртом или Карлом. У них много имен, у них много щелей, у них много нахальства. Они будут играть на гитаре, поливать грядки и прикидываться мирными жителями. Они будут плакать, молиться и блеять, как овечки. Они станут доказывать, что они ни при чем. Десять свидетелей покажут, что Гюнтер Цесснер никогда не был в Киеве, что он всю войну просидел в Швайнфурте и сажал розы. У них будут свидетели и адвокаты. Они надеются уйти безнаказанными. Они надеются сказать: «Мы пришли в Россию, а потом ушли, теперь это дело прошлое».
Если ты видел пепел сел, ты не забудешь. Если ты видел слезы матери, ты не простишь. Ты никому не передоверишь своего права: ты судья. Ты должен найти Гюнтера Цесснера. Ты должен найти всех палачей, ты не станешь откладывать дело в долгий ящик. Ты настигнешь проклятого Гюнтера, и Курта, и
