рубахи, зацепившейся за угол русской печи, одиноко белевшей среди черных развалин.
Издалека, где горели деревни, слышалась беспорядочная стрельба. Это отступавшие после боя гитлеровцы наугад стреляли в темноту затаившегося леса.
От длинной вереницы машин, ожидавших бойцов у леса, доносился шум моторов и писк полевого телефона.
— Есть связь с Жаворонком? — крикнул Морозов.
— Нет, — ответил связист, и телефон запищал еще настойчивее.
Сильный порыв ветра запорошил нам снегом глаза, и с окраины сожженной деревни донесся странный звук — протяжный, тревожный. Он беспокоил меня и раньше.
— Покажи-ка, Звягинцев, — заметив мой недоумевающий взгляд, сказал Морозов.
И молодой разведчик, словно ждавший этой команды, бросился со всех ног туда, где на фоне красного снега зловеще темнели фашистские кресты с надетыми на них касками. И вот уже в руках Морозова каска. Он щелкнул ногтем по пулевому отверстию в ней, а потом поднял ее наверх, и ветер, ворвавшись сквозь отверстие, завыл тоскливо и печально, как в трубе. Тягучие посвисты рождались на немецких могилах, неслись над красным снегом и замирали в лесу.
— Считайте — двадцать пять могил, в каждой по десять фрицев, да семьдесят три непохороненных, а сколько трупов сами немцы сожгли. — Цепкий взгляд Морозова скользнул по отъезжающим машинам с ранеными.
— Санитары прибыли, — доложил Звягинцев.
Морозов резко повернулся:
— Подойдите!
Два санитара, сутулясь и переминаясь с ноги на ногу, подошли.
— Почему оставили раненых на поле боя?
— Всех, кого видели, взяли, тяжелораненых взяли, были легкораненые…
— Где Писарев? Почему оставили автоматчика Писарева на поле боя?
— Не видели мы его, — оправдывались санитары.
— Когда лежишь носом к земле, ничего не видно, — глаза Морозова потемнели, — а раненого не только видно, но и слышно… Из-за вас мы Писарева потеряли. Сегодня я вашей работой недоволен, санитары. Идите!
Санитары вытянулись, отдали честь и чуть не бегом двинулись от Морозова.
Зарево охватило уже полнеба. С тихим урчанием прошли последние машины с бойцами. Машина Морозова стояла рядом, но он медлил.
А из-за леса в это время выходили все новые и новые группы бойцов.
— Наконец-то! — радостно крикнул он и шагнул навстречу молодому командиру, вынырнувшему из чащи. — А я Жду не дождусь! Молодец, Жарков! Спасибо за точный огонь. Садись со мной в машину. А ну, Звягинцев, на коня — и скачи вперед. Чтоб ужин был Жаркову и его ребятам. Чтоб печка в его избе жарко пылала. Возьми пластинки у Тюрина и патефон, отнеси Жаркову. Пусть ему и его ребятам Барсова и Козловский песни поют, пусть хор Пятницкого их развлекает!
Звягинцев вихрем пронесся вперед.
— Артиллеристы отличились? — спросил я.
— Боевой народ! — ответил Морозов и, понизив голос, добавил: — Им завтра снова в бой… Так сказать, аванс выдаю. Они оправдают.
Машина качнулась и пошла в темноту. В пути то и дело остановки.
— Стой! — приказывает Морозов, завидев фигуру, согнувшуюся под тяжестью катушек с телефонным проводом. — Где телефонисты? Почему ты за них стараешься?
— Не хватило двести метров кабеля.
— Говорил им, пусть берут с запасом. Рация как?
— Рацию наладить не могут, а телефонистов я провел к самой деревне. Залегли, слушают, как фашисты разговаривают, как телеги тарахтят. Немцы сейчас бревна тешут, доты делают!
— Почему связисты сами за проводом не пришли? Боятся? А радистам скажи: пусть наладят рацию. Не сменю, пока не наладят. Время у них было.
Подъезжая к деревне, мы услышали топот. Круто осадив коня, Звягинцев докладывал:
— Я ему сказал, а он говорит: «Сам достал, сам и сделаю с ними все, что хочу». И грохнул все пластинки об землю!..
— Кто говорит? Что достал? — прервал его несвязную речь Морозов.
— Тюрин говорит. Не дал пластинки Жаркову. Все вдребезги… И «Раскинулось море широко», и «Чего он моргает…»
3
Тюрин, рослый и крепкий сибиряк, стоял у избы перед своими товарищами, стоял в одной гимнастерке, без шапки и не чувствовал холода. Лицо его выражало упрямство, глаза смотрели вызывающе.
— Ты нечестно поступил, — начал Морозов, — ты подвел товарищей. Правильно, пластинки достал ты. Но люди, которые так цепляются за «свое», — эгоисты и себялюбцы, ненадежны в бою. Скажи всем, объясни своим товарищам, не раз выручавшим тебя в беде, почему ты это сделал. Не мне объясняй — им скажи.
Наступило тягостное молчание.
— Как же так? Как же так? — взволнованно сказал Жарков, обращаясь ко всем. — Сегодня Тюрин, заботясь только о себе, не выполнил приказа, потому что он хочет больше всех слушать песни, завтра он захочет рисковать меньше других и, чего доброго, во время атаки притаится под кустом!
— Я не такой! — крикнул Тюрин. — Меня все знают, товарищ командир…
— Не мне, ты им объясни, — спокойно показал Морозов на стоявших вокруг бойцов с осколками патефонных пластинок в руках.
Тюрин спорил, не сдавался, но, наконец почувствовав все нарастающую враждебность, стал оправдываться срывающимся голосом.
И когда суд чести окончился (а это можно было смело назвать судом чести) и каждый сказал, что думал, губы у Тюрина дрожали.
— У немца, у черта, дьявола, а пластинки достану, — твердил он.
— Я слышал, как немцы в деревне играли вальсы из кинофильма, — сказал Звягинцев. Он был сердит больше всех.
— Будет вальс, — сказал Тюрин. — Будет!
Мне было жалко Тюрина. По всему видно — боевой, обстрелянный боец, и вот поди ж ты, как в глазах товарищей упал. Целиком захваченный этой бурной сценой, я не заметил, как Морозов покинул наш круг. Но вот слышу его голос:
— Писарев, откуда, друг? А я санитаров за тебя взгрел!
Я посмотрел на Морозова. Лицо его сияло.
Писарев шел к командиру вразвалку, держа руки в карманах.
— Да так, немного задело, — сказал Писарев.
И тут только я заметил кровавые пятна на рукавах, туго обтянувших перевязки.
— Задело? — переспросил Морозов, гордясь мужеством, с которым автоматчик переносил боль.
— Прихватило, — подтвердил Писарев. — Обе руки — насквозь… Автомат снимите, всю шею перетер, — попросил он, наклоняя голову. — Лесом шел, устал. Не отсылайте из части, товарищ командир, я скоро поправлюсь.
— С такими молодцами скоро Берлин будем брать! — приговаривал Морозов, снимая автомат. — Жаль только, что завтра тебя с нами не будет. А чтобы скорее поправился, пошлем тебя в госпиталь… Не спорь! Ира! Перевяжи нашего Писарева, накорми его, напои, покурить дай, а потом поскорее отправь
