«Вот и все, — сказал он себе. — Вот и все».

Переложив из руки в руку маленький коричневый чемодан, Цырин вошел в клетушку. Пропустив вперед какую-то старушку, за ним последовал практикант. Метрах в трех сзади держался Емелин.

— Пошел, — сказал Зенич, осторожно открывая дверку.

— Я его вижу, — спокойно сказал Гуляев. — Я вас понимаю, но подождите, пока подойдут вагончики. Отсюда вы его лучше видите, а он вас не видит. Он в клетке. Он никуда не денется.

Подъехали вагончики. Дежурная открыла дверь на поле. Емелин вышел перед Цыриным, замедлил шаг, преграждая ему путь к вагончикам. Когда же «пограничник» попытался его обойти, сзади вынырнул практикант и подхватил под руку, а лейтенант под другую и неторопливо повели в темноту. Сзади шел Гетьман. Никто ничего не заметил, не оглянулся даже — Зенич все хорошо видел. «Неплохая работа, — отметил он, — на четверку. Но учтите условия».

Капитан дождался, когда Цырина подвели к машине, и только тогда тяжело спрыгнул на бетон и очутился с ним лицом к лицу. Он хотел спокойно рассмотреть его, но спокойно не получалось. Цырин стоял перед ним, растерянный и бледный, почти мальчик с виду, и в правой руке у него был маленький коричневый чемодан.

— Наденьте ему наручники, — сказал Зенич практиканту. — Посадите в кузов.

«Вот и встретились, — подумал капитан. — А надо держать себя в руках. Я еще, чего доброго, врежу ему разок, а потом мне за это врежут. Вот он стоит, беспомощный такой, и видит меня впервые. А я его перед собой вижу долго. Целый день. Он свое получит. Он получит все сполна. Но он получит все по закону. А я не могу ему врезать. Я его нашел и даже не могу ему врезать. Но за то, что я нашел его на день позже, врезать надо мне. Где-то мы упускаем. Что-то очень важное. И расплачиваемся за это. Всеобщая любовь — что может быть лучше? Но прежде чем возводить ее в ранг государственного устройства, надо точно знать, не найдется ли среди «любящих» некто способный проломить тебе череп маленькой заводной ручкой на тридцать восьмом километре Окружного шоссе».

— Товарищ капитан, здесь деньги, — закричал практикант.

Голос его вывел капитана из оцепенения. Все закончилось, но не было радости, и Зенич, как всегда в подобных случаях, спрашивал себя: «Почему? Это потому, что все кончилось очень быстро и я устал, — решил он. — Ничего не кончилось, — сказал он себе. — Держись крепче. Ничего еще не кончилось».

— Товарищ капитан! — снова позвал практикант.

Зенич подошел. Практикант с Гетьманом и Емелиным рассматривали содержимое чемодана. Гуляев по-прежнему сидел в кабине.

— Закройте чемодан и поставьте в машину, — сказал капитан строго.

Практикант поспешил выполнить приказание.

«Странно, — подумал Зенич, — целый день вместе, а я даже не знаю, кто он. Он старался, а я даже не знаю, как его зовут. Но зато я знаю все о том, кто сидит в кузове в наручниках. Все хорошо. Все так и должно быть».

— Как ваша фамилия? — спросил он у практиканта.

— Моя? — удивился тот.

— Ваша, ваша.

— Городенко.

— А звать?

— Володей.

— Тезки, значит. Ну, а отчество?

Практикант смутился.

— Не тяну я еще на отчество, — сказал он.

— Тянете, — заверил его капитан. — Еще как тянете!

— Владимир Николаевич.

— Полные тезки. Молодец, полный тезка! Поехали, — сказал Зенич всем.

— Вы про новосибирский спрашивали, — подал голос Гуляев. — Вон он садится.

Капитан посмотрел на полосу. С такого расстояния все выглядело игрушечным. И намеченный прожекторами штрих полосы, и самолетик на дальнем ее конце. Увеличиваясь в размерах, самолетик бежал по полосе. Вот он достиг ближнего конца полосы, и прожектора, погаснув, включили ночь. Оборвался пронзительный рев — замолчали двигатели.

— Двенадцать лет я тут работаю, а в Новосибирске не был, — сказал Гетьман. — Ребята все приглашают, слетай, говорят. Да некогда. Хороший город Новосибирск?

— Хороший, — сказал Зенич. — Говорят, что хороший.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ НОЯБРЯ, ВОСКРЕСЕНЬЕ НОЛЬ ЧАСОВ

СЕМНАДЦАТЬ МИНУТ

В управлении капитана дожидался следователь Марущенко.

— Поздравляю, — сказал следователь.

Больше он ничего не сказал, и Зенич был благодарен ему за это.

— Извините, товарищ Марущенко, — на всякий случай сказал он. — Все дела завтра.

— Да, конечно, — поспешно согласился следователь.

Спускаясь, капитан чувствовал его взгляд. Он подумал почему-то, что работать с ним будет легко. И еще он вдруг понял, что его собственная работа по делу кончилась.

«Порядок, — сказал он себе. И тут же оборвал себя: — Порядок? Что такое, в сущности, Окружное шоссе? — спросил он себя. — Это когда идешь все время прямо и рано или поздно приходишь на место, откуда начал. Никогда все не будет в порядке. Мир еще далек от совершенства. Что-нибудь обязательно будет не в порядке, как ни старайся.

Это плохая философия, — сказал он себе. — Если где-то непорядок, значит, ты плохо старался. Конечно, еще кто-то старался плохо, но тебя в первую очередь должно беспокоить собственное старание. А других — их собственное. Если каждый будет стараться и при этом думать, что сделал меньше, чем мог бы, будет порядок. Мы часто думаем о других, что они в чем-то не дотягивают, хотя могли бы. В первую очередь мы должны думать так о себе.

Мы финишировали на сегодня. Теперь то, как мы шли на каждом километре, будет интересовать только нас самих. И только мы сами знаем, что главное — эти километры. Когда не знаешь, где финиш, каждый километр нужно проходить, как последний, и, кажется, нам это удавалось сегодня».

Он вышел на улицу и остановился у входа в управление. Непривычно пустая лежала перед ним улица, храня в неоновых лужах следы недавнего дождя. Людей на улице не было и машин, а из-за угла бесшумно выехал троллейбус, почти пустой.

«Тяжелый день, — сказал себе капитан. — Трудный день, каких много. Нет, такого еще не было. И в точности такого уже не будет. Мы вышли по тревоге и понесли потери. Но мы все равно победили. Мы были не одни и поэтому победили.

А не слишком ли тяжелые потери? — спросил он себя. — Двое за одного — многовато. Может, что-то не в порядке у нас со стратегией?

Возможно, — сказал он себе. — Мы добры и доверчивы. Ненависть к злу не может победить доброго в человеке. Доброта питает ненависть к злу, но никакая ненависть не убьет доброго в человеке. Доброта безгранична. Ограничены силы. Любить или ненавидеть можно только активно. Но любить и ненавидеть — это и значит жить».

Угол и фонари. И тяжелые шаги по асфальту — твои шаги. И еще чьи-то шаги, торопливые и легкие. Это женщина. Она спешит. Сейчас она обгонит тебя, и ты увидишь ее, женщину, которой не сидится дома в такой вечер. Почему ей не сидится дома теперь и задается ли она подобным вопросом, глядя на тебя? И что ты ответишь, если она спросит тебя об этом?

Обогнав его, женщина ускорила шаг, почти побежала и скрылась за углом — он даже не успел рассмотреть ее.

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату