Анна.
А теперь справа налево прочти ее имя. По жидовски прочти, по - муслимски пропой, да по русски сожги дотла.
Как псы, горностая разорвавшие, проступали из подлобного бреда пращуры.
Будто на развороте вертепной книги - фигурки государей, ангелов и разбойников из кружева и золотой фольги.
Кипели в телесной тесноте крови древние, царского разврата золотоордынцы.
Москва сулила то отцеубийство то цареубийство, глинка-багрянец на косогорах обнажилась, трава не расти, у мраморных девок в барских садах месяца начались, по ляжкам изнутри красное потекло. Кровью капали освежеванные боровы, поворачиваясь на мясницких крюках, кровью на закате рдели полосы облаков, напарывались тучи бычьими сычугами на каланчи и острые крестики.
По всей Москве - бесстыдный мясоед.
Визжа, оборачивались на скаку казанские мурзы, любовно брали за горло русские города.
Молоденькие татарские княжата, узкобедрые, как девственницы, бешеные от нежности, въезжали в царские врата церквей на горбоносых лошадях.
На образах потёками конская моча, кумыс и причастное вино. Воробьи под куполом пёстрым порхом кружили. Роняли помет на трупы.
Чужаки рвали дань, хлебали кобылью кровь с молоком, добивали раненых, лили расплавленный свинец в рот мученикам.
Пировали, в угаре, на реке Калке и трещали хребтины побежденных под пиршественными досками, когда сотрапезники ломали пресные лепешки, ели горькие травы и конину с невыточенной кровью.
А потом щепкой из межзубной щели доставали кровавое волокно.
Ехали на торговый майдан душу тешить, мясо русское за ноги вешать.
В шатрах на подушки откинувшись, слушали, как сладко поют для них духовные канты слепые монастырские отроки. Отрубленные головы на шестах прикусывали языки. Качались в очах небесных бунчуки с конскими хвостами.
Плыли над посадами дымогарные облака.
По темным дорогам от Москвы ли, от Козельска, пробирались погорельцы с пожитками.
Ревели на ветру тульские и валдайские чащи - трущобища.
На сильных лосиных ногах по всему свету любовным гоном металась весна
Красила невыносимыми колерами кирпичи Харитоньевского дома.
В тяжелом недуге оцепенел на постели младший сын. Прислугу обули в войлок. Заказали сорокоуст по семи монастырям.
Приступал из полутьмы лекарь-табачник, пытался разжать кулаки и зубы, уложить, напоить овсяным отваром - тщетно.
'Так-так'... 'Так-так'... - качал головой немец и удалялся.
Ай-я, ай-ла, православная кровь залила брови, не сблевать, не смыть, голубой крови. Серый пёс-соловей на рябинушке свищет, душу мою ищет, а все ворота на Москве безохранные, а все попы в монастырях безобразные, а все клады на Москве некретимые, а все девки на Москве невредимые, а все реки на Москве - кипяченые, а все мальчики на Москве заключенные. Воет мать сыра Москва на груди. Кистени да топоры впереди
Чур меня, чур-чура, сквозь татарщину немчура.
Кобылья пена хлопьями летела в лицо, строгие удила рвали отвороты губ.
С грохотом по кругу бродили по России одичавшие табуны.
Остроги и крепости стояли незыблемо, обомшели частоколы с пугачевщины, заржавели пушки, обвисли знамена.
По всей земле мир и в человеках благоволение.
