Кавалер просил в бреду седлать коня.
Тут же видел себя всадником. Издали скачет, припал к лошадиной шее. В сон клонило русского отрока, а надо было в комок собраться, коленями онемевшими сжать ходкие бока, невесть куда под откос успеть с вестями.
Крепость совсем близко.
'Кто шепнул на всю Русь - 'Измена!'.'
Я шепнул на всю Русь.
- Измена.
Не успел вестник доскакать до крепости.
Ночь-полночь настигал всадника лютый враг, раскосый двойник на караковой лошади, замахивался, бил по шее наотмашь кривой крымской саблей, рассекал жилу до шейного позвонка.
Кровавый пузырь на губах лопнул. Навзничь, затылком на руки убийцы упал вестник.
Вздрогнул ровесник - ордынец, впервые потянулся ко лбу двоеперстием, как неверный, осенил крестом безусое лицо, убаюкивая убитого на руках.
Всхлипнул, когда вошла меж лопаток короткая стрелка. Из темноты стреляли, а кто - Бог весть.
Так рядом голова к голове и легли мальчики - крымчак и русский, обнялись, черные кудри с русыми сплелись, как речная трава. Сукровица смешалась. Весело спать на Руси мальчикам.
До утра утаптывали мокрую траву оседланные лошади - белая кобыла, жеребец караковый. Переплетались шеями, теплом из ноздрей обменивались. Пустые стремена гулко били в ребра.
Перетерлись подпруги, лошади порознь уходили в степь. Таяли ковыли под копытами. Таяли облака.
Родила белая кобыла пегого жеребенка по весне.
Поковылял за матерью. Горячий послед остывал на родильном месте.
Крепость не устояла. Сожгли набегом.
На соломе две бабы рожали в один час - одна русская, другая татарочка - казанка.
От одного ли рожали, от двоих, кто вспомнит.
Темная тощая большая страна стояла, как Богородица, в головах, крестила вслед.
Обернулась старушка-Богородица к постели Кавалера, и увидел он, что правый глаз ее вытек на щеку.
Закричал.
В осинники на краю большой Москвы безъязыкие пастухи выгнали стада.
Пусть порезвятся, покуражатся, по молодой хмельной траве овцы и говяда.
Ревели быки имя, наливая алым глаза. Блеяли тонкорунные ярки имя в самое небо. Били по слогам имя белые рыбы в омутах, кровенили бока о талый лед.
Обманы и банные дымы плыли над холмами.
Анна. Анна. Анна.
Она.
Разве не почтовые бубенцы под дождем соловьят, разве не жеребцы-киргизы в тройной упряжке скалят на рыси рысьи зубы, разве не везут письмо для меня?
Нет для вас письма, барин.
Вам пишут. Надо ждать.
Спутницы детства - павлиноглазые птицы - колпалицы, симурги - высоко, не достать.
Вереницами птиц по сусальному золоту расписан был потолок спальни. Снижались птицы, хлопали серповидными крылами.
