и треугольной шляпе с петушиным пером.
По Москве толки шли, что Кавалер берет с собой на люди урода, чтобы красоту свою оттенять в выгодном свете.
Причуда жестокосердия и гордыни. Он может себе это позволить.
К вечеру в подворотни, на крылечки лавок и питейных домов повыползли простые людишки, распластались, лежали поперек дороги, мудя чесали, кушали из сулеек ядреную водочку, так от века повелось, поздней весной и летом - любил московский люд поваляться поперек улицы, на других посмотреть, небо покоптить. Все ж таки, Боже мой, до весны дожили.
Людно на Кузнецком. Торговали на углу баранками с маком и с таком. Хитрые воробьи за бубличником скакали бочком и поклевывали.
Торговец ароматными водами расставил на свежеструганной скамье синие флаконы - весело преломлялось солнце в их гранях, притертые пробки вынимал из горлышек, давал богачам нюхать - толпились вокруг любезницы и бездельники, ссорились и много о себе понимали.
Прошагала кляча - ребра да брюхо - запряжена в бочку с водой, а в бочке дыры проделаны - чтоб лилась вода на деревянные мостовые, прибивала пыль.
Вёл клячу мальчонка, а второй - с метлой, размазывал влагу вослед.
Задрала кляча репицу, трудно уронила котяхи из-под хвоста.
Кавалер дернул плечом, опять под горло подступил ненавистный мякиш собачьего хлеба.
Заозирался - есть ли место, куда отойти по черной нужде через рот. Ненавидел себя за это. Есть ли большее унижение, чем каждодневная рвота.
Ласково, по крестильному имени, как мамка, окликнул Кавалера Царствие Небесное.
Обернулся Кавалер.
Царствие Небесное в ответ замахнулся короткой рукой - и метко влепил в скулу Кавалеру дымящееся конское яблоко.
Навозными брызгами залепило левый глаз.
Прохожие заржали.
Серная желтизна застила глаза. Раб на господина руку поднял.
Убью.
Всего четыре слова сказал Царствие Небесное, отирая руки:
- Это могла быть пуля.
Кавалер ощупал битое место, словно искал раздробленные свинцом кости, обнаженные щечные жилы, выщербленный осколок развороченной глазницы. Наклонился к Царствию Небесному.
Шепнул:
- Пуля? Не хочу. Научи.
- Уверен? - усмехнулся Царствие Небесное, - Ну будь по-твоему. Научу. Только ты мне сперва сам скажи - чего хочешь, а иначе учение не впрок пойдет, будто княжичу собачья доля.
Кавалер задумался азартно, в очах лукавинка заиграла, сдвинул, балуясь, треуголку Царствию небесному на нос.
- Чего хочу, того не знаю. Чего не знаю, того не хочу. Вот что: хочу истинной правды.
- Добро.
Черный карла снизу дернул Кавалера за полу в переулок, подале от людского глаза.
Плутали, как русаки. Кавалер сам не разумел, как удержался на кисельных после болезни ногах. Потешился игрой слов: по левую руку мелькнул Кисельный переулок.
Земля из под ног весело плыла, тянуло из нищенских щелей березовым дегтем и резким весенним запахом - крапивкой, щавелем, таловодьем, так свет пахнет, смех и грех, когда восемнадцать лет дерзко задели по лбу облаком с пылу с жару.
Отдышались на задворках малого храма - четыре горчичные главки, византийские венцы, вразнобой дребезжали колокольчики, вещали общую вечерю.
