— Землю сдадим арендаторам, — Аджи словно прочитала его мысли. — Даже если один год урожай будет поменьше — не беда. Волов нам придется продать.
— Продать Раджу и Сарью? Для Хари они были как дети.
— Волы не могут заменить детей.
— Да и кто их у нас купит? Им по десять лет.
— Мы можем продать их в Сонаварди, в институт, где готовят эту, как ее, сыворотку для прививок. Они всегда охотно покупают скотину. Надо только сообщить им — приедут и заберут.
— Так-то оно так, — рассердился Гьян, — но знаешь ты, что они вытворяют с животными? Там, в этом институте? Делают надрезы по всему телу и начиняют микробами оспы. Животные заболевают. Потом получается лекарство — сыворотка. Ее выкачивают, а животных отдают мясникам. Только к тому времени от них остаются кожа да кости.
Аджи кивнула.
— Да, я все это знаю.
— И все-таки хочешь продать Раджу и Сарыо? Чтобы с них содрали шкуру по частям, а потом пустили на мясо?
— Скотина — не человек!
Невозможно поверить! Это говорила Аджи, которая нянчилась с ними, когда они были еще телятками, любимцами всей семьи. Бывало, стоило ей их позвать, и они тотчас приходили и жевали кочерыжки прямо у нее из рук. А потом они попадали к Тукараму, который ласково расчесывал их и каждую неделю до блеска полировал тамариндовым соком колокольчики. Гьян не забыл, как по дороге со станции они с Хари спрыгнули с телеги, жалея волов.
Конечно, Аджи сама не знает, что говорит. В другое время он бы над ней посмеялся. Но теперь сказал только:
— Да за них много и не выручишь. Эти, из института, платят по весу — две аны[23] за фунт. Получится не больше ста пятидесяти рупий.
— Такие деньги тоже на земле не валяются, — стояла на своем Аджи.
— А ты знаешь, сколько мне придется заплатить денег, чтобы кончить колледж? Не меньше семисот рупий.
— Знаю, — отвечала Аджи. — Вот за это ты выручишь остальные пятьсот.
От изумления он лишился дара речи. Старушка сняла с рук золотые браслеты.
— В каждом пять тола[24], — сказала она, — но крайней мере, столько было, когда их сделали.
«Когда их сделали»… Пятьдесят лет назад!
Сама Аджи была тогда еще девчонкой — упрямой, неуступчивой. А теперь старая, морщинистая, седая женщина расстается со своим сокровищем. Но такой она и осталась — упрямой и непреклонной. Гьян чуть не плакал, глядя на ее обнажившиеся запястья.
Аджи поднялась, положив браслеты около его тхали[25].
— Что ж ты не подложил себе еще риса? Подожди, сейчас принесу творог. Я приготовила, ты же всегда любил его.
— Если я уеду, что будет с тобой? — спросил Гьян.
— Со мной? Проживу как-нибудь. Может, найдем какую-нибудь женщину, чтобы помогла со стиркой. А ходить за мной не надо.
— Ты уверена, что одна справишься?
— Пусть тебя это не тревожит. Возвращайся в город и учись хорошенько.
Хорошо, конечно, что бабушка может справиться без него, а то он очень тревожился. Теперь многое упрощается.
— Ты меня обрадовала, — сказал он. — Конечно, пятидесяти акров вполне достаточно для одного человека.
— Конечно, — подтвердила Аджи, подавая ему чашку с творогом. — Зачем тебе бросать учение, тем более в последний год? Не из-за меня же, старого, засохшего листа, который вот-вот упадет с ветки… Так, значит, когда ты едешь?
Все-таки она довела его своими расспросами до того, что придется сказать ей правду. По это оказалось легче, чем он думал. Особенно теперь, когда он знал — бабушка и без него справится.
— Аджи, я не собираюсь возвращаться в колледж, — сказал Гьян совершенно спокойно.
Аджи долго и внимательно смотрела внуку в глаза, и ему показалось, что она отгадывает его сокровенные мысли. Но он не боялся этого. Впервые после смерти брата Гьян вдруг ощутил голод. И принялся за рис и творог.
Сотрудники института увели Раджу и Сарью. Волы охотно, даже радостно пошли за ними, весело позвякивая колокольчиками. Перед этим они в последний раз досыта наелись жмыхов, в последний раз полакомились кочерыжками из рук Аджи.
После этого Гьян начал свои поиски. Он решил найти топор. Каждое утро, еще до рассвета, захватив узелок с завтраком, он выходил из дому. Возвращался только в полной тьме, измученный, со стертыми ногами, с красными от усталости глазами. Руки его были покрыты ссадинами, одежда — пылью. Аджи не сомневалась, что Гьян трудится в поле, как трудились всю жизнь его брат, его отец, его дед. И взгляд у него был такой же — решительный взгляд человека, задумавшего трудом во имя хлеба насущного одолеть свои невеселые думы.
Через несколько дней после продажи волов к ним пришел арендатор за рассадой риса: тут и выяснилось, что Гьян ни разу не был в поле. В тот вечер Аджи подступилась к нему с расспросами.
— Заходил Сохансингх с нижнего поля, насчет рассады. Говорит, ты там и не был-то ни разу?
— Завтра пойду, — пообещал Гьян.
— А сегодня куда ты ходил?
— Я работал в… другом месте. Не таскаться же мне каждый день на это поле! — ответил он раздраженно.
Аджи не стала настаивать.
— Значит, пойдешь завтра? — переспросила она.
— Разумеется.
Но наутро он отправился вовсе не на то поле. Он пошел туда же, куда ходил всю неделю, — в Пиплоду.
Там, кроме Гьяна, не было никого ни в поле, ни в хижине. Ведь в Пиплоде было совершено убийство, об этом знают все, и ни один крестьянин не вернется туда, пока злые духи, осквернившие это место, не будут умилостивлены. До той поры над Пиплодой будет тяготеть заклятье.
Хотя обряд изгнания духов в нужное время уже был совершен — пандит позаботился, чтобы ритуал был соблюден полностью, и ни у кого не осталось сомнений в том, что духи изгнаны и заклятье снято, — но все равно туда никто не идет…
Гьян работал без помех. Он вел поиски систематически, начав их от самой хижины. Он обследовал заросли на тридцать шагов по обе стороны от тропинки. Даже очень сильный человек не смог бы забросить топор дальше. Гьян раскапывал муравейники, заглядывал в норы муравьедов, осматривал каждый куст, несколько раз взбирался на деревья… Все без толку.
В тот вечер он лежал на траве обессиленный и зверски голодный и в какой уже раз старался догадаться, куда мог Вишнудатт, убегая, спрятать топор. Гьян пытался поставить себя на место человека, только что совершившего убийство. Не мог он утащить топор далеко, не успел он и придумать какой-нибудь по-настоящему надежный тайник. Да и вообще, возможно ли спрятать такую штуку, как топор — с пятифунтовым лезвием и ручкой длиной четыре фута — так хитро, чтобы полиция его не нашла?
И тут он снова вспомнил о запруде, которую устроил когда-то его дед, Дада, перегородив ручей. Следы Вишнудатта от хижины вели к запруде и исчезали за ней. Вишнудатт сильный и ловкий человек. Если он, пробегая мимо запруды, со всего размаха швырнул топор, наверняка он попал в самое глубокое место. Какая там может быть глубина? Тридцать футов? Больше? И какое дно? Скорее всего там ил, мягкий черный ил…
