единственный козырь в борьбе за успех у женщин. Мсье Бошар, хочу поставить вас в известность, что вы классический мастодонт — честолюбивый, капризный, не очень умный, мнительный и легко ранимый, каковых в вашей кобелиной породе, увы, еще предостаточно. И учтите, — злорадно добавила я, увидев, что Бошар раскрыл рот для ответа, — названные мною недостатки — результат ПОВЕРХНОСТНОГО анализа. Вы только представьте себе, к каким выводам я могу прийти, если я решу потратить свое время и стану разбирать вашу жалкую личность по косточкам?!
Бошар еще раз — уже не так уверенно — открыл рот и тут же его захлопнул.
Я удовлетворенно откинулась в кресле и закрыла глаза, посчитав, что спокойное, без ненужных разговоров путешествие обеспечено мне как минимум до самой посадки. И не ошиблась: Седрик Бошар так и промолчал весь полет до родины самого жуткого на свете перца.
В аэропорту Кайенны — довольно-таки невзрачном трехэтажном строеньице, фронтон которого гордо украшал огромный трехцветный флаг Франции — мне предстояло перекантоваться около трех часов, до объявления посадки на ближайший рейс в Сан-Пауло, на который сразу же был переправлен мой багаж.
И эта остановка была также запланирована Паулиной.
Предполагалось, что беглянка (то есть, я) не имела ни времени, ни возможности грамотно состыковать рейсы и так торопилась поскорее смыться, что села в Нью-Йорке на первый попавшийся самолет в сторону Бразилии, которым оказался чартерный рейс в Кайенну. Таким образом, до ближайшего самолета на Сан-Пауло у меня оставалось два часа сорок пять минут.
«Это вполне разумное время, в течение которого тебе надо ОСТОРОЖНО ЗАСВЕТИТЬСЯ, — повторила я про себя одну из бесчисленных инструкций Паулины. — Поверь, сделать это в небольшом аэропорту, где буквально каждый человек на виду, — очень даже непросто. А потому, как только очутишься в здании аэропорта, тут же купи какую-нибудь французскую газету и сразу иди в кафе. Второй этаж, в левом от тебя углу. Там есть еще два бистро, но ты должна направиться именно в кафе. Сядешь за столик, сделаешь заказ и все время, пока будешь там находиться, читай эту газету. С выражением умеренной скуки. Как всякий пассажир, который вынужден два с лишним часа торчать в такой непролазной дыре. Но, прошу тебя: пожалуйста, не перебарщивай! Когда будешь есть, газету отложи в сторону, за едой читают только русские. Однако посетителей не разглядывай, уткнись носом в тарелку. Когда принесут кофе, опять принимайся за газету. Значит, договорились, пусть это будет кафе…»
Кто же спорит — пусть будет кафе! Можно подумать, что у меня была возможность поступить как-то иначе и забрести в аэропорту столицы Французской Гвианы в рюмочную или пирожковую…
В который раз за последние полгода судьба швырнула меня по географическому атласу, как жеваный катышек вырванного с мясом тетрадного листка, которыми мальчишки моего ученического детства обстреливали друг
друга на уроках пения, плюясь в стеклянные трубочки. Закинув на плечо ремень дорожной сумки, я поправила на переносице черные очки, огляделась вокруг, совершенно автоматически зафиксировала, что практически ничем не отличаюсь от полураздетых в силу климатических условий и ярко намалеванных вследствие близости к местам коренного обитания индейцев женщин всех возрастов, и пришла к выводу, что увиденное полностью соответствовало фотографиям из учебного пособия, которое про себя я называла «Сказки бабушки Паулины». Странное это чувство: находиться в совершенно новом для себя месте и тем не менее знать в нем буквально каждый угол, каждую скамейку.
Ощущения квартирного вора.
…Усевшись за небольшой столик в самом углу довольно оживленного кафе, я неожиданно подумала, что в подходах советской и американской разведки к подобного рода вещам есть все-таки принципиальная разница: если, работая со мной, любимые соотечественники из желтого дома на площади Дзержинского неизменно точно знали, где именно мне надлежит сесть, с кем именно встретиться, на каком конкретном слове прервать беседу и при упоминании какого междометия падать на пол и прикрывать голову руками, то Паулина выпустила меня, словно мелкую рыбешку в аквариум с грозными и экзотическими рыбами, определив только принципиальную задачу — выжить, все время оставаясь наживкой. Конкретных рецептов, как именно добиться этого, мне никто не давал. И не потому, что в ЦРУ работали безнадежные жлобы, не желающие делиться с посторонними своими фирменными секретами. Я догадывалась, что в таинственной книге о законах человеческого выживания в среде себе подобных таких рецептов просто не было. Что в общем-то необычно, поскольку книга эта пишется постоянно.
Как я себе представляла, в Центральном разведывательном управлении исповедовали концепцию свободного поиска приключений на собственную жопу, очень похожую на участие в некоем многоактном спектакле, где актер (то есть потенциальная жертва) не зажимается в тисках утвержденного заведующим литературной частью текста, а может в любой момент, по своему усмотрению, в зависимости от обстоятельств на сцене или смены настроений в зрительном зале, смело трансформировать драму в водевиль или водевиль — в классическую трагедию.
Первый вариант, естественно, представлялся мне более предпочтительным, однако второй куда больше отвечал принципам социалистического реализма, в которые я верила слепо и безгранично. Как, наверное, и большинство моих высокообразованных соотечественников, вынужденных догадываться по мхатовским спектаклям о драматургических изъянах бродвейских шоу.
…После того как я без всякого аппетита уничтожила огромную тарелку со всеми видами злодейски умерщвленной и выброшенной на рыхлый берег спагетти морской фауны (по всей видимости, составитель меню в свободное от основной работы время писал романтические стихи, ибо ничем иным объяснить название блюда — «Стелла дель мара» — я не могла), прыщавый гарсон неопределенного возраста, чем-то удивительно напоминавший Билли Бонса, обнажив в приветливой улыбке клыкастые желтые зубы, поставил передо мной микроскопическую чашку с «эспрессо».
—
Мадам не желает десерт? — поинтересовался гарсон, продолжая активную демонстрацию зубов.
—
А что вы можете мне предложить?
—
Коктейль из креветок, тунец с ананасами, желе из макрели под лимонным соком…
—
У вас что сегодня, рыбный день?
—
Простите, мадам?
—
Насколько мне известно, рыбу на десерт не едят.
—
Где, мадам?
—Что «где»?
—
Где не едят рыбу на десерт?
—
Нигде не едят рыбу на десерт! — отрезала я. — Понимаете, сударь, ни-где!
—
Совершенно верно, мадам! — Гарсон улыбнулся еще шире и от удовольствия даже плотоядно клацнул клыками. — Нигде, кроме Кайенны, мадам! Вы, наверное, из провинции? Парижанка, да?..
«Не раскрывай без необходимости свой рот!» — вспомнила я наставления Паулины и озверела еще больше.
—
Мы, в провинции, привыкли к другому десерту.
—
Это ваше право, мадам.
—
Скажите, а ОБЫЧНЫЕ пирожные у вас есть?
—
Конечно, есть, мадам!
—
С кремом?
—
А разве бывают пирожные без крема?
—
Крем, надеюсь, не из трески?
—
Простите, мадам?
Здесь я вовремя сообразила, что коренное население Французской Гвианы вполне могло не знать названия самого популярного советского рыбопродукта, и сразу успокоилась.
