Комментарий к роману 'Евгений Онегин'

раз, вот этот-то решающий шаг назывался «quinze-et-le-va» (что звучало по-русски как «кензельва»). Следующим соблазном для понтера было увеличение ставки в тридцать раз — «trente-et-le-va», что в скучной комедии Сюзанны Сентливр «Карточный стол» (Susanna Cent livre, «The Basset-Table». London, 1706) обозначено как «Trante et leva», a по-русски передается как «трантельва».

В заключительном двустишии строфы XVIId:

<Хоть все имеет> quinze-et-le-va
Большие на меня права —

последний стих — «Большие на меня права» — галлицизм: «a de grands droits» (см., например: «Орлеанская девственница» Вольтера, VIII, стих 30 и его примеч. 1782 г. к X: «l'epopee a de grands droits»[389]).

При описании игры в фараон в гл. XXII «Кандида» хозяйка дома, сидя рядом с банкометом, внимательно следит за «всеми пароли, всеми сетлева игры, в ходе которой каждый участник загибал угол карты; она заставляла их отгибать углы назад с суровым вниманием, но вежливо». Пушкин в первой же сцене своей повести «Выстрел» (написанной осенью 1830 г.) показывает, как Сильвио за карточным столом мечет банк в фараоне и точно так же следит, чтобы понтеры по ошибке не загнули угол карты, если не имеют права этого делать.

Редакторы неизменно печатают окончание стиха 13 как «quinze elle va» (см.: ПСС 1936, с. 431; Акад. 1937, с. 282; ПСС 1949, с. 519) вместо «quinze et le va»; возможно, тут ошибка Пушкина, но так это или нет — должны проверить люди, имеющие доступ к пушкинским рукописям. Согласно Томашевскому, в черновике (2369, л. 31) появляется еще один вариант — «sept il va», что также ошибочно ^{52}.

Если начальная ставка составляет, скажем, один доллар, то:

первый выигрыш: 1+1=2 (un et le va)

второй выигрыш: 2+2=4 (trois et le va)

третий выигрыш: 4+4=8 (sept et le va)

четвертый выигрыш: 8+8=16 (quinze et le va)

и т. д.

***

Психологически весьма интересно, что Пушкин вычеркнул эти великолепные строфы. Одно время он колебался: себя или Онегина изобразить этим бледным и бодрым игроком. (Известно, что Онегин играл; см. гл. 1, LIV и гл. 8, XXXVII.) И именно вторая глава, в которой Пушкин рисует себя «отшельником скромным», не привязанным более к карточному столу, была фактически проиграна им в карты, несмотря на его увертливые попытки (см. ниже) утверждать противоположное. В начале 1828 г. Пушкин опубликовал в булгаринской «Северной пчеле» стихотворение, написанное четырехстопным ямбом, «Послание к В.» (Иван Великопольский, 1797–1868, автор «Ариста, сатиры на игроков»)^{53}, в котором после похвал, адресованных В., превозносящих его здоровые нравственные принципы и преподанные им добрые советы, Пушкин приходит к такому саркастическому заключению:

…Некто мой сосед,
В томленьях благородной жажды,
Хлебнув кастальских вод бокал,
На игроков, как ты, однажды
Сатиру злую написал
И другу с жаром прочитал.
Ему в ответ его приятель,
Взял карты, молча стасовал,
Дал снять, и нравственный писатель
Всю ночь, увы! понтировал.
Тебе знаком ли сей проказник?
Но встреча с ним была б мне праздник.
Я с ним готов всю ночь не спать
И до полдневного сиянья
Читать моральные посланья
И проигрыш его писать.

Великопольский, человек добросердечный, позже материально помогавший Гоголю, мягко отомстил Пушкину тут же сочиненным стихотворением, писанным в том же размере, где заявлял, что упомянутый моралист очень хорошо помнит свои бдения с Пушкиным, во время которых «глава Онегина вторая съезжала скромно на тузе». (Теперь становится совершенно ясно, что Великопольский читал строфы о страсти к банку, исключенные Пушкиным в отдельном издании главы второй 1826 г.). В апреле 1828 г. Пушкин писал Великопольскому из Петербурга в Москву:

«Булгарин показал мне очень милые ваши стансы ко мне в ответ на мою шутку. Он сказал мне, что цензура не пропускает их, как личность без моего согласия. К сожалению, я не могу согласиться.

<…> Неужели вы захотите со мной поссориться не на шутку и заставить меня, вашего миролюбивого друга, включить неприязненные строфы в 8-ю главу „Онегина“? NB: Я не проигрывал второй главы, а ее экземплярами заплатил свой долг, так точно, как вы заплатили мне свой родительскими алмазами и 35-ю томами Энциклопедии. Что если напечатать мне сие благонамеренное возражение?»

Не слишком приятно все это читать.

Пушкин любил держать банк, а не понтировать, и картами был глубоко увлечен до конца своих дней.

В «Отрывках из дневника Томаса Рейкса, эсквайра, за 1831–1847 гг.», содержащих «воспоминания о светской и политической жизни Лондона и Парижа в этот период» («A Portion of the Journal kept by Thomas Raikes, Esq., From 1831 to 1847». 4 vols. London, 1858–1857, с путаным предисловием), находим следующую запись (vol. 3, р. 129) от 28 февраля 1837 г. н. ст. (вторник) — в этот день известие о дуэли (8 февраля н. ст.) и смерти (10 февраля н. ст.) Пушкина достигло Парижа, где тогда проживал Рейкс:

«Я обнаруживаю такую заметку на с. 141 моего дневника о пребывании в России [зимой 1829/30 г.]: „Вчера вечером [23 декабря 1829 г. н. ст.; т. е. 11 декабря ст. ст.] у барона Рехансена я встретил русского Байрона; зовут его Пушкин, знаменитый и почти единственный поэт в России… В его личности и манерах я не смог заметить ничего примечательного, кроме пренебрежения опрятностию, что иногда есть недостаток людей гениальных, и нескрываемого пристрастия к азартным играм; единственным действительно стоящим внимания выражением, которое он обронил в течение вечера, было: J'aimerois mieux mourir que ne pas jouer“[390]».

(Я в долгу перед мисс Филиппой Рольф, проживающей в г. Лунде в Швеции, за то, что она любезно согласилась выяснить, у кого в гостях был тогда Рейкс. Речь идет о бароне Иоганне Готхарде фон Рехансене, 1802–1854, секретаре шведской дипломатической миссии в Санкт-Петербурге.)^{54}

Этот пассаж несколько перефразирован Рейксом в его книге «Посещение Санкт-Петербурга» (см. коммент. к гл. 1, LII, 7)[391], написанной в эпистолярном жанре. Письмо