А что? Да так. Я усыпляю Пустые, черные мечты; Я только в скобках замечаю, 4 Что нет презренной клеветы, На чердаке вралем рожденной И светской чернью ободренной, Что нет нелепицы такой, 8 Ни эпиграммы площадной, Которой бы ваш друг с улыбкой, В кругу порядочных людей, Без всякой злобы и затей, 12 Не повторил стократ ошибкой; А впрочем, он за вас горой: Он вас так любит… как родной! 1—2 Ср. с интонацией байроновского «Дон Жуана», XIV, VII, 2 (см. также коммент. к ЕО, гл. 4, XX, 1): «…nothing; a mere speculation» [556] (у Пишо, 1824: «…Rien… c'est une simple meditation»).
4—6 Что нет презренной клеветы, / На чердаке вралем рожденной / И светской чернью ободренной… — Верхний этаж дома № 12 по Средней Подьяческой улице в Санкт-Петербурге, где драматург и театральный режиссер князь Шаховской{87} (см. коммент. к гл. 1, XVIII, 4—10) регулярно устраивал развеселые вечеринки с приглашением балерин, был окрещен «чердаком», и поскольку именно там весной 1820 г. был пущен слух, затрагивающий честь Пушкина, комментаторы усматривают нечто большее, чем совпадение в использовании слова «чердак» в этой горькой и пророческой строфе, с ее свирепыми раскатами аллитерированных р. (Иван Тургенев в сноске к французскому переводу Виардо говорит, что Пушкин в этом месте как бы «predit les causes de sa mort»[557]) Однако правда и то, (1) что «враль» разродился своей клеветой не на «чердаке», а передал ее из Москвы завсегдатаям «чердака», и (2) что «чердак» (фр. grenier) есть lieu commun[558], где зарождаются сплетни.
Враль — пошлый лжец, который болтает Бог знает что, бездельник и плут, un drole qui divague, хвастливый болван, безответственный дурачок, который придумывает и разносит ложь. Глагол «врать» на языке того времени значил не только «говорить неправду» (его современное значение), но также «болтать и хвастать», «молоть чепуху», «вздорно бахвалиться». Грибоедовский Репетилов и гоголевские Ноздрев с Хлестаковым — врали знаменитые. В следующем стихе ободренной — галлицизм, encourage
Надо заметить, что в черновике стиха 5 (2370, л. 72 об) нет никаких чердаков с вралями, зато есть более определенный выпад в сторону конкретного сплетника, которого имел в виду поэт:
Картежной сволочью рожденной… Впервые Пушкина привели на «чердак» к Шаховскому в начале декабря 1818 г. В письме к Катенину (с которым он не виделся с 1820 г.), написанном в начале сентября 1825 г., Пушкин вспоминает в связи с отрывками из трагедии Катенина «Андромаха» (незадолго до того появившимися в булгаринском журнале «Русская талия») «<один> из лучших вечеров моей жизни; помнишь?. На чердаке князя Шаховского». И в том же самом письме поэт сообщает своему адресату: «…четыре песни „Онегина“ у меня готовы, и еще множество отрывков, но мне не до них [занят „Борисом Годуновым“]».
Числа 15 апреля 1820 г. петербургский военный генерал-губернатор, граф Михаил Милорадович (1771–1825), рыцарь, bon vivant[559]и склонный к театральным поступкам государственный муж, пригласил поэта побеседовать об антитиранических стихах, ходивших в списках и приписывавшихся Пушкину. Это была беседа двух джентльменов. Пушкин в присутствии генерала записал свою блестящую оду «Вольность», глуповатый «Ноэль» («Ура! в Россию скачет / Кочующий деспот»), а может быть, и еще какие-нибудь короткие вещицы, которые до нас не дошли. Если бы Милорадович не повел дело с Пушкиным столь дружески, то вряд ли влиятельным друзьям поэта (Карамзину, Жуковскому, Александру Тургеневу, Чаадаеву) удалось бы убедить Александра I прикомандировать его к канцелярии дедушки Инзова, главного попечителя Комитета об иностранных поселениях Южного края России{88}, и разрешить провести лето на Кавказе и в Крыму для поправки здоровья — вместо того, чтобы заковать его в цепи и отправить куда- нибудь в арктические тундры.
