Сокровища родного слова, Заметят важные умы, Для лепетания чужого 4 Безумно пренебрегли мы. Мы любим Муз чужих игрушки, Чужих наречий погремушки, А не читаем книг своих. — 8 Да где ж они? — давайте их. А где мы первые познанья И мысли первые нашли? Где поверяем испытанья? 12 Где узнаем судьбу земли? Не в переводах одичалых, Не в сочиненьях запоздалых, Где русский ум и русский дух Зады твердит и лжет за двух. Кроме двух измененных слов (в стихах 9 и 11), строфа эта есть зеркальное отражение гл. 3, XXVIa, 1–8 и XXVIb, 1–8.
Мороз и солнце! чудный день; Но нашим дамам видно лень Сойти с крыльца и над Невою 4 Блеснуть холодной красотою. — Сидят — напрасно их манит Песком усыпанный гранит, Умна восточная система, 8 И прав обычай стариков: Они родились для Гарема, Иль для неволи теремов. 10 Терем был подобием дамского будуара; в допетровской Руси — часть жилища, отведенная женщинам.
[Вчера у В. — ] оставя пир, R.С. летела, как Зефир, Не внемля жалобам и пеням; 4 А мы по лаковым ступеням Летели шумною толпой За Одалиской молодой. Последний звук последней речи 8 Я от нее поймать успел, Я черным соболем одел Ее блистающие плечи; На кудри милой головы 12 Я шаль зеленую накинул, Я пред Венерою Невы Толпу влюбленную раздвинул. 1 Я вас люблю… — единственное, что есть в этой части. Гофман (П. и его совр., 1922, IX, примеч. 181) полагает, что Пушкин собирался вставить сюда некую версию выброшенной строфы XXIIIа из гл. 3 («Но вы, кокетки записные, / Я вас люблю…»).
Сегодня был я ей представлен; Глядел на мужа с полчаса: [Он важен], красит волоса Он чином от ума избавлен. В черновике (2371, л. 8) обнаруживаются также еще две части, между II и III:
