Комментарий к роману 'Евгений Онегин'

Известность низостью души
Во всех Альбомах притупивший,
⁴ St Priest, твои карандаши;
Тут был <К.M.> фра<нцуз> женатый
На кукле чахлой и горбатой
И семи тысячах душах;
⁸ Тут был во всех своих звездах
<Правленья Цензор> не преклонный
(Недавно грозный сей Катон
За взятки места был лишон).
¹² Тут был еще сенатор сонный,
Проведший с картами свой век:
Для власти нужный человек.

Стихи 12–14 были отрезаны. Они реконструированы по тексту, опубликованному в «Вестнике Европы» (1883, № 1) А. Отто-Онегиным, которому тогда принадлежал автограф.

5—6 Отвергнутое чтение беловой рукописи:

Тут знатный барин был женатый
На кукле желтой и горбатой…

6 …чахлой и горбатой… — (пр. пад, ж. р.) беловой рукописи строфы XXVIa напоминает выражение «так мала», эпитет, используемый в некоторых последующих черновиках и, несомненно, относящийся к дочери Оленина Анне (1808–1888). «Горбатой» — злонамеренный намек на ее излишне выступающие лопатки. Интересно отметить, что впоследствии (около 1840 г.) она вышла замуж за человека французского происхождения (Федора Андро, по-французски — Andrault, военного, а позже сенатора). Не знаю, верно ли были расшифрованы в черновике буквы «К. М.», относящиеся к мужу глупой куклы, но если верно, то я предполагаю, что «К» — это общепринятое сокращение титула «князь»^{201}.

Если XXVIa, 5–7 представляют собой грубую насмешку над Аннет Олениной с некоторыми добавленными для камуфляжа подробностями, то строки 8—11 — такая же насмешка над ее отцом. Он хоть и не брал взяток, но любил щеголять во всех своих орденах. Начало строки 9 «Правленья Цензор» — синтаксически неправильное сокращение, означающее «член Главного Управления цензуры».

Постановлением 1828 г. цензура в России была передана в ведение Министерства народного просвещения, и членами ее верховного совета состояли президенты и директора учебных заведений. Алексей Оленин стал членом Главного Управления цензуры в силу занимаемой должности 6 сентября 1828 г. и сохранял этот пост до 1834 г.; вне всякого сомнения, ему была известна деятельность временной верховной комиссии, состоявшей из князя Виктора Кочубея, графа Петра А. Толстого и князя Александра Голицына, которая с 28 апреля по 31 декабря 1828 г. занималась рассмотрением дела о «Гавриилиаде» (см. ниже). Впрочем, мне не удалось выяснить, был ли Оленин действительно «лишен места», и предполагаю, что это увольнение, как и его причина, служит камуфляжем, таким же, как статус замужней женщины, приписанный «горбатой кукле».

В черновике строфы XXVIa (2382 л. 32 об.) в стихах 11–14 с едкой злостью описывается Лиза Лосина (от «лося», который ассоциируется с «оленем»):

Уж так жеманна, так мала,
Так неопрятна, так писклива,
Что поневоле каждый гость
Предполагал в ней ум и злость.

(Наталья Пушкина, напротив, была высокой, почти пять футов и шесть дюймов, очень элегантной и обладала столь величественным видом, что людям, встречавшимся с ней на балах, казалась холодной и глупой). Я предполагаю, что эти строки были написаны нашим поэтом во время медового месяца в Царском Селе в 1831 г. Может быть, это всего лишь воспоминание прошлого, которое лицемерный и страстный молодой муж дарит своей юной жене, а может, что мне кажется более правдоподобным, это неутолимая ярость отвергнутого поклонника, которую тот испытывает к незабываемой барышне и ее мещанским родителям.

Кукла эта вызывает «дрожь» у Онегина (отвергнутый черновик строфы XXVIa, 7 в тетради 2382, л. 34 об.). Во всех отвергнутых вариантах она «горбата», а отец ее — «нулек на ножках». Строки 7—10 на л. 32 об. Томашевский расшифровывает следующим образом:

Annette <Lisette> Olenine тут была,
Уж так <жеманна>, так мала!
Так бестолкова, так писклива,
<Что вся была в отца и мать>…

Имей я доступ к пушкинским рукописям, возможно, мне удалось бы дать более полную и отчетливую картину того, как в них отражается Пушкин — отвергнутый ухажер и Пушкин-художник. Художник и благородный человек одержали верх, и в окончательном тексте не осталось и следа от Аннет Олениной и ее отца. Однако несомненным остается одно — сердце нашего поэта в гораздо большей мере было отдано ухаживанию за Аннет Олениной, чем откликалось на чувственное обаяние его невесты.

Вероятно, Пушкин впервые увидел Аннет в доме ее отца, когда та была бледной одиннадцатилетней девочкой; не исключено, что она принимала участие в шарадах на том самом вечере в 1819 г., когда Пушкин флиртовал с ее кузиной Анной Керн (его maitresse en titre[846] в 1828- м), а Крылов читал свою басню о добропорядочном осле (одна строка из которой стала отправной точкой для «Евгения Онегина» в 1823 г.; см. коммент. к гл. 1, I, 1). Как зачастую случается с хорошо изученными биографиями, на этой стадии нашего исследования возникает художественно убедительный рисунок, соединяющий начало «Евгения Онегина» с его концом.

В своем дневнике, написанном частично по-русски, частично по-французски («Дневник Анны Алексеевны Олениной. 1828–1829», изданный в Париже в 1936 г. Ольгой Оом, которая, похоже, не скупясь исправляла русский язык своей бабушки), Анна Оленина описывает, с какой жадностью Пушкин следил за ее крохотными ножками, «glissant sur le parquet»[847] на балу в Петербурге зимой 1827/28 г. «Parmi les singularites du poete etait celle d'avoir une passion pour les petits pieds, que dans un de ses poemes il avouait preferer a la beaute meme»[848] (запись от 18 июля 1828 г.). В той же записи она продолжает по-русски:

«Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Негритянский профиль, заимствованный от рода матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти как когти,