с телом Пушкина из Петербурга в Опочецкий уезд Псковской губернии, в Святогорский монастырь{257}, где похоронил поэта 6 февраля 1837 г., на следующий день после того, как бренное тело совершило свой последний поспешный путь.
В письмах к брату («Архив братьев Тургеневых», Пг., 1921) Николай Тургенев играет роль человека, крайне удивленного и глубоко оскорбленного тем, что российское правительство считает его государственным преступником: «Бунт никогда меня не интересовал», «совесть моя чиста».
24 апреля / 6 мая 1826 г. Николай Тургенев пишет из Эдинбурга брату Александру в Петербург: «Я всегда почитал общество более шуточным нежели сериозным занятием». А через две недели добавляет:
«Могут еще спросить меня: но зачем все эти тайные общества, если ты видел, что это вздор? Что могу я отвечать на это? Иные для развлечения играют в карты, иные пляшут, иные играют в жмурки, иные собираются в разговорах проводить время. Я принадлежу к числу сих последних. Что теперь из этих разговоров делают преступление — мог ли я это предвидеть?»
Другое письмо, от 25 июня / 7 июля 1826 г.:
«Я объявил [в письме правительству], чего я искал в обществах. Дело освобождения крестьян было для меня всегда священнейшим. Оно было единственною целию моей жизни… Но не видя успехов матерьяльных, то есть не видя отпускных [от владельцев крепостных крестьян], коих я требовал, я наконец совершенно бросил эту бесплодную землю, и в последнее время ни мало не заботился и даже не думал об обществе».
Для меня совершенно очевидно, что Пушкин видел эти письма.
В письме брату от 11 августа 1832 г. Александр Тургенев цитирует гл. 10, XVI, 9—14 и продолжает:
«В этой части у него есть прелестные характеристики русских и России, но она останется долго под спудом. Он читал мне в Москве только отрывки».
Через девять дней Николай Тургенев с огромным раздражением (истинная причина которого неясна) писал в ответ из Парижа:
«Сообщаемые Вами стихи о мне Пушкина заставили меня пожать плечами. Судьи, меня и других осудившие, делали свое дело: дело варваров, лишенных всякого света гражданственности, сивилизации. Это в натуре вещей. Но вот являются другие судьи Можно иметь талант для поэзии, много ума, воображения, и при всем том быть варваром. А Пушкин и все русские, конечно, варвары. <…> Если те, кои были несчастливее меня и погибли, не имели лучших прав на сивилизацию, нежели Пушкин, то они приобрели иные права пожертвованиями, страданиями, кои и их ставят выше суждений их соотечественников».
Александр Тургенев не понял, что так рассердило его брата, и 2 сентября писал:
«Твое заключение о Пушкине справедливо в нем точно есть еще варварство, и Вяз<емский> очень гонял его в Москве за Польшу; но в стихах о тебе я этого не вижу, и вообще в его мнении о тебе много справедливого Он только варвар в отношении к П<ольше>»
Томашевский в статье «Десятая глава „Евгения Онегина“. История разгадки» (
«Много бы пришлось говорить о достоинстве поэта, которое вы приписываете Пушкину и которое он сам себе приписывает Это бы далеко завело Байрон был несомненно поэт, но и не в его правилах и не в его привычках было валяться в грязи».
Неудовольствия от неприкрытого национализма поэта, красноречиво поддержавшего правительство в польском вопросе, недостаточно для объяснения резкой личной неприязни, которая чувствуется в письмах Николая Тургенева. Возможно, на сходках декабристов в 1819–1820 гг. он не излагал своих взглядов на освобождение крестьян с той маниакальной настойчивостью, какая описана у Пушкина. Складывается впечатление, что больше всего он был задет тоном стихов, приняв стилизацию за насмешку над своей любимой идеей. С сегодняшней точки зрения, за сглаживающей далью лет, мы видим в пушкинской хронике декабристского движения чуть легкомысленную отстраненность, не более. Но реформатор тургеневского толка любое отношение, кроме священного и страстного единомыслия, мог воспринять как оскорбление Лернер (1915, цитируется у Томашевского в «Десятой главе», с 389) предположил, что Пушкин, в 1819 г. уже высказавший надежду увидеть отмену рабства волею царя, считал нелепым ожидать, как Николай Тургенев, что это совершит кучка дворян (Хотя именно так и случилось тридцать лет спустя, когда группа альтруистов-аристократов добилась от правительства отмены крепостного права.)
Выдвигались также предположения, (1) будто Николай Тургенев был недоволен очевидным знакомством Пушкина с его письменным объяснением, piece de justification [949], в котором основной упор делался на освобождение крестьян и в котором Николай Тургенев резко критиковал движение декабристов, — в 1827 г в Лейпциге брат Николая передал рукопись Жуковскому, чтобы тот показал ее царю, и (2) будто Николай Тургенев пришел в ярость из-за того, что Пушкин выставил заговорщиком его, Тургенева, категорически отрицавшего какую-либо свою связь с декабристами (Волконский же и другие называли за это Тургенева лжецом).
Уважение Пушкина к Николаю Тургеневу — как, впрочем, к любой свободолюбивой и независимой личности — очевидно из чудесной эпиграммы на Нептуна (четырехстопный ямб, рифмы
Эту эпиграмму Пушкин сочинил в ответ на стихотворение «Море», которое Вяземский прислал ему в письме от 31 июля 1826 г. из Ревеля. Поводом к ней послужил слух (оказавшийся ложным), будто политический эмигрант, декабрист Николай Тургенев выдан России Великобританией. Вслед за эпиграммой Пушкин продолжает: «Сердечно благодарю тебя за стихи… Критику отложим до другого раза. Правда ли, что Николая Тургенева привезли на корабле в Петербург?»
Стихотворение Вяземского состоит из двенадцати строф по восемь четырехстопных строк, с редкой и неблагозвучной рифмовкой
Письмо Александра Тургенева (см. вступление к коммент. к «десятой главе») дает варианты двух стихов: «преследуя свой идеал» в 10-м и «плети рабства» в 12-м.
