В таком состоянии я пребывал два дня. Наутро третьего вновь стал бегать. Капля за каплей из организма уходил алкоголь.
Я вернулся, принял душ. От усталости даже пива не хотелось.
Я сел в свою легковушку. Хотел съездить в город, купить чего-нибудь съестного, но, сам того не заметив, поехал в противоположную сторону. Поднялся на гору и свернул вправо, на боковую дорогу. Отсюда до дома Акико было рукой подать.
Меж голых ветвей виднелся знакомый «ситроен». Я взбежал на крыльцо и хотел было постучаться, как вдруг в окне второго этажа показалась голова Акико.
Послышались торопливые шаги – она сбегала по лестнице. Распахнулась дверь, и вместе с ней будто еще что-то открылось. Мне было спокойно: теперь я знал, что делаю. Медленно разулся и молча поднялся на второй этаж.
Дверь была открыта. Я оказался в мастерской.
– А там что, спальня? – спросил я Акико, стоявшую за моей спиной.
Девушка еле заметно кивнула. Я опустил руки ей на плечи и подтолкнул. Она противилась, но не сильно. Стала отступать к спальне. Я открыл дверь и увидел массивную кровать. Толкнув Акико на самый край, я сорвал покрывало.
– Сэнсэй, – тихо проговорила девушка, пристально на меня взглянув. Я толкнул ее на постель и обнял. Акико закрыла глаза, отвернулась. Я сунул ладони под воротник ее свитера. Она почти не сопротивлялась, если не считать легких покачиваний головой. Мало-помалу кожа соприкасалась с кожей. Казалось, прошло много времени, прежде чем соединились наши тела; торопиться мне было некуда.
Мы слились воедино. Акико тихо постанывала от боли. Я слушал и не воспринимал эти звуки как человеческий голос – скорее они походили на шорох травы, тихо покачивающейся в ночном бризе, на завывающий в горах ветер. Наше совокупление казалось чем-то нереальным.
Когда все кончилось, Акико погладила мое небритое лицо. Я понял, что до сей поры девушка не знала мужчины, хотя это ничего не меняло.
– Ты похудела, осунулась. Я и раньше замечал, когда видел тебя в мастерской, а теперь щеки совсем впали.
Широко раскрытые глаза Акико были совсем рядом с моими. Я пропихнул язык меж ее губ. Слюна стала стекать ей в рот и я ощутил, как она сосет.
Девушка долго пила мою слюну. Язык противился ее силе. Когда она прекратила сосать, мой язык находился в самой глубине ее рта.
Мне стало так одиноко, что я задрожал, но было тепло, и дрожь унялась.
Я закрыл глаза.
Когда я их снова открыл, вокруг царила темень. Кроме сумеречной прохлады, рядом ощущалось присутствие теплого тела.
– Ты спал мертвецким сном.
– На какое-то время я умер. Смерть – отдых для человека.
– Ты всегда умираешь, засыпая?
– Не всегда. Бывает, не умираю, но тогда не высыпаюсь, встаю разбитым.
Акико тихо засмеялась.
– А сейчас чем бы тебе хотелось заняться?
– Не знаю. Я проголодался.
– Обедал?
– Только выпил, и все. Первый раз за три дня встал, и захотелось пробежаться.
– Пил, значит? Тогда понятно. То-то я, смотрю, захмелела.
Она снова засмеялась.
Вылезла из-под одеяла, и ощущение ускользающего тепла смешалось с желанием увидеть ее обнаженной в лунном свете.
Я смотрел, как она отыскивает в темноте махровый халат. Казалось, из-под лестницы исходит свечение. Свет из окна вдруг стал казаться каким-то неестественным.
Я какое-то время смотрел на этот свет, а когда спустился вниз, Акико как раз вышла из ванной. Свеженькая после душа.
– Я подогрею карри. А когда подрумяню мясо, положу его в горячую подливу, – обыденно проговорила Акико, так, словно между нами ничего не произошло. Я сел на диван, закурил сигарету. Девушка возилась на кухне в халате.
На столе в гостиной лежали уголь и альбом, но мне не хотелось рисовать.
До меня донесся запах карри. Акико принесла пиво.
– У меня будто камень с плеч свалился.
Хозяйка налила пива. Она уже не флиртовала, и очаровательная неуверенность тоже куда-то исчезла.
– Я чувствовала, что между нами какое-то совершенно лишнее напряжение. А потом посмотрела на тебя спящего, и все прошло.
