Впереди — с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной постопью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз —
Впереди — Иисус Христос».
В отличие от Василия Розанова Александр Блок прекрасно понимал — чем может закончиться его публичное мнение. Блока сразу не расстреляли. В Центрожиде даже не сразу всё поняли, и им даже понравился революционный бодрый пафос.
А мелкие, несознательные фашисты — стали даже радостно петь куски поэмы на улицах —
«Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнём-ка пулей в Святую Русь —
В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!
Эх, Эх без креста…»
Но «прогрессивные люди», красная богема — сразу всё поняли и после публикации поэмы «Двенадцать» подвергли Блока остракизму, он стал чужим — изгоем, без продовольственного пайка…
А. Блок был доволен, что его поняли — «Марксисты — самые умные критики, и большевики правы, опасаясь «Двенадцати», — говорил поэт.
«Сущий чёрт» — З. Гиппиус даже попыталась в той же форме защитить Центрожид от Блока —
По камням ночной столицы,
Провозвестник Божьих гроз,
Шёл, сверкая багряницей,
Негодующий Христос.
Темен лик Его суровый,
Очи гневные светлы.
На веревке, на пеньковой,
Туго свитые узлы… («Шёл», май 1918 г.)
Всё нормально — всё по Божьему, — это Божья гроза для России объясняла доступно З. Гиппиус, и новый лобастый Спаситель России от царизма только успевает завязывать очередные кровавые узелки…
Новоявленный Мессия-Спаситель со своими «апостолами» в начале заседал в Петрограде в Смольном, а затем переехал в Москву в Кремль. Правда, не признал почему-то своих страстных поклонников — православных священников и скоро стал им заливать расплавленный свинец в горло, стал их топить и заживо закапывать.
Один красный апостол по фамилии Розенфельд (Каменев) остался командовать Петроградом, — и даже когда из самого Кремля Луначарский просил отпустить на лечение за границу умирающего А. Блока, — он был категорически против, он хотел быть уверенным, что этот умник, написавший:
«Но тот, кто двигал, управляя
Марионетками всех стран, —
Тот знал, что делал, насылая
Гуманистический туман:
Там, в сером и гнилом тумане,
Увяла плоть, и дух погас…»
умрёт в муках у него на глазах, и наслаждался медленной смертью поэта.
В своем исследовании В. А. Солоухин писал: «В мае Блок ещё ездил в Москву, где были организованы его вечера. По возвращении приступ повторился, и Блок уже не воспрянул, он слёг в постель. Своей матери он пишет: «Делать я ничего не могу… всё болит, трудно дышать…».
…В своё время я разговаривал об этом с академиком медицины, главным хирургом Института им. Склифосовского, профессором Борисом Александровичем Петровым, (который) рубанул: «Не знаю, что думают ваши литературоведы. Больше всего это похоже на яд. Его отравили»…
Ходатайство Горького и Луначарского рассматривалось на Политбюро (!) 12 июля под председательством В.И.Ленина. Решили — за границу Блока не выпускать…
Они, как вы, наверное, догадываетесь, боялись, что европейские медики поставят правильный диагноз, и обнаружат, и объявят всему миру, что Блок отравлен».
Потом ленинские изверги в советское время нарекли Блока «красным певцом», «певцом революции», решив украсить свою грудь знаменитым поэтом. А Гиппиус ещё долго хвасталась, — когда Блоку было очень
