сквозь частые стебли глядели на них. Приехавший жил по соседству; блистаньем талантов своих Род Кимов украсил, — завидный жених! Вкруг имени Чонг рос почтительный шум: Земля, мол, дала ему знанья, а небо — сверкающий ум! Войдет — и пленяет свежестью дум, при выходе — благородством пленит, Лицом и одеждой прекрасен, к тому же богат, родовит!.. Но более скромен, чем знаменит. С Выонгом вместе учились они. Ким Чонгу соседство их было дороже близкой родни; Он знал, что рядом — только взгляни! — в святилище Бронзового Воробья Две девушки благоухают, себя от сторонних тая, И для него, как чужие края, был их расшитый шелками покой. Бедняга давно уж томился тайной сердечной тоской! Рад несказанно встрече такой, брата красавиц приветствовал он. Сестра, в которую всадник давно и страстно влюблен, Внезапно пред ним возникла, как сон, как розовый призрак в осенней листве… Как две орхидеи весенних, как розы прелестные две, Сестры стояли по пояс в траве, рядом стояли, но видел одну Юноша этот прекрасный, бывший у страсти в плену. А та, что собой дивила страну, кроткое сердце свое поняла, Сердце, где страсть притаилась и лишь пробужденья ждала. Но встреча продлиться никак не могла, влюбленным уже расстаться пора, Тоска пронзила обоих, мучительна и остра, И кажется, красок закатных игра прячет печаль уходящего дня. Девушка смотрит вдогонку тому, кто, вскочив на коня, Скрывается вновь, бубенцами звеня. Над светлым ручьем опустив свою сень, Прибрежная ива роняет вечернюю, длинную, тень. Кьеу возвратилась в дом отца, но не покидают ее мысли о Ким Чонге. Юноша тоже погружен в думы о Кьеу.
Как полюбивший странен для нас! Ликом туманен, душою глубок… Кто же сумеет распутать шелковый сердца клубок? Юноша Ким окунулся в мирок мудрых, овеянных древностью книг, Но Кьеу, прекрасную Кьеу не в силах забыть ни на миг, Меру печали впервые постиг, чашу томленья испил он до дна; Дни — бесконечными стали, как ночи, лишенные сна. Кажется, будто решетку окна, где голубели на солнце шелка, Навек от него заслонили циньские облака[1557]. Пыль на дорогах клубится, легка,— кажется бледною дымкой она, Светильник уже догорает, ущербная меркнет луна, Стонет душа, любимой полна, сердце стремится к сердцу ее, Образ ее — пред глазами… Киму не жить без нее! Холодом медным объято жилье, высохла разом на кисточках тушь, Струны лютни обвисли… «Что за беззвучная глушь! Музыка ветра, молчанье нарушь! Занавес шелковый бережно тронь! Вздуй в очаге моем темном скрытый под пеплом огонь! Бубенчиками золотыми трезвонь, к ней долети моей страстной мольбой! Разве мы друг для друга не созданы доброй судьбой? Как я жестоко наказан тобой, всепобеждающая краса!..» К вечеру пала на травы стылым покровом роса. Юноша бедный стремится в леса, быстро шагает прямо туда, Где у могилы забытой дремлет в туманах вода, Где милая сердцу стояла тогда, в тот незабвенный, мучительный час. Вечер, печаль навевая, плакал; запад погас; Память влюбленного жаждет прикрас, и устремляется путник назад, К дому избранницы снова тянутся сердце и взгляд. Но неприветлив темнеющий сад, изгородь мрачная высока, Никнут плакучие ивы, — нет между них ручейка — Тропки для алого лепестка[1558]. Вестнику счастья путь прегражден. Иволга словно смеется, мир погружается в сон, Заперты двери… Но тот, кто влюблен, ночь напролет, не боясь темноты, Станет скитаться поодаль, подогревая мечты, А на ступеньки слетают цветы, падают, будто бы с облаков… Почва бела под ногами от мотыльков-лепестков. Ким Чонг снял комнату неподалеку от дома Кьеу. Найдя в саду драгоценную шпильку, потерянную Кьеу, он вскоре встретил и девушку. Когда родители Кьеу уехали на праздник, она тайно
