И каждый день — Один и тот же голод… Нам тяжело, И вечно стонем мы, Как птицы нуэдори, Громким стоном… Недаром говорят: Где тонко — рвется, Где коротко — Еще надрежут край! И вот я слышу Голос за стеной,— То староста Явился за оброком… Я слышу, он кричит, Зовет меня… Так мучимся, Презренные людьми. Не безнадежна ли, Скажи ты сам, Дорога жизни В горьком мире этом? Каэси-ута 893 Грустна моя дорога на земле, В слезах и горе я бреду по свету, Что делать? Улететь я не могу, Не птица я, увы, и крыльев нету. Поэма сожаления о быстротечности жизни <Яманоэ Окура>[1628] «То, что легко овладевает нами и что трудно преодолеть нам, — это «восемь великих страданий»[1629]. А то, что трудно достигаемо для нас и легко истощается, — это «радости многих лет»[1630]. Об этом печалились люди в древности, и ныне мы также печалимся об этом. Оттого я и сложил эту песню, чтобы разогнать «печаль о седеющих волосах»[1631]. А в песне этой говорится:
804 Как непрочен этот мир, В нем надежды людям нет! Так же, как плывут Годы, месяцы и дни Друг за другом вслед, Все меняется кругом, Принимая разный вид. Множество вещей Заполняют эту жизнь И теснятся на бегу, Чтобы вновь спешить вперед. С женщин мы начнем. Женщине привычно что? Жемчуг дорогой Из чужих краев надеть,[1632] Любоваться им, Белотканым рукавом Другу помахать в ответ Или алый шлейф — Платья красного подол[1633],— Идя, волочить И с подругою своей, Взявшись за руки, Играть,— Вот он радостный расцвет Жизни сил! Но тот расцвет Удержать нельзя. Все пройдет: На прядь волос Черных раковин черней[1634] Скоро иней упадет, И на свежесть Алых щек Быстро ляжет Сеть морщин. А теперь — мужчин возьмем. Рыцарям привычно что? Славный бранный меч Крепко привязать к бедру, Крепко в руки взять Стрелы счастья, Оседлать Своего коня И, красуясь так в седле, Забавляясь, разъезжать. Мир, в котором мы живем, Разве прочен он? Там, где сладко девы спят, Рыцари, сойдя с коней, Двери распахнут, И приблизятся, И рук яшмовых рукой Чуть коснутся — и тотчас, Обнимая юных дев,
