И вдруг неожиданно раздался выстрел совсем близко. Мы вздрогнули. Ваську словно ветром сдуло — понесся домой. Сидевшие на крыше Митькины голуби испуганно шарахнулись в разные стороны и моментально взвились вверх всей стаей.
Сообразив, в чем дело, Митька бросился к дому. Оробев на первых порах, я направился было к себе во двор, но из любопытства побежал вслед за ним.
В Митькином дворе мы увидели солдата в серо-зеленой одежде — брюках и френче, похожих на лыжные, в желтых на толстой подметке ботинках и коротких парусиновых гетрах. Он держал за крыло лучшего голубя — красно-рябого, Митькину гордость.
Митька взвыл, схватил камень и кинулся к итальянцу. Я, недолго думая, последовал его примеру.
Солдат быстро поднял винтовку. Но не успели мы приблизиться к нему, как между нами и итальянцем оказалась Митькина бабушка. Она проворно закрыла нас собой от винтовки и, колотя одной рукой Митьку, а другой меня, втолкнула в сенцы. Она вырвала у Митьки голубя и, выбросив его на двор, закрыла дверь.
— Вы что ж это придумали? Одурели? Ой, боже мой! — Бабушка подошла осторожно к окошку, выглянула. — Пошел, кажись… Ну, слава богу… Ишь, вояки! Разве можно так? Сразу было б два покойника. Еще немцы какие-то чудные, не убивают…
— Это итальянцы, — поправил тяжело дышавший Митька.
— Итальянцы, — передразнила бабушка. — Все равно чужие, — и про себя добавила: — И право чудные. У девятнадцатом годе уже убили б…
Мы долго молчали.
— Убил голубя. — И Митька вздохнул. Бледность сошла с его лица, и оно приняло обычный вид. — Ну, я им этого не прощу!
— Сиди уж, вояка! — пригрозила бабушка.
— Не прощу! — твердо повторил Митька и замолчал. Потом, посмотрев на меня, улыбнулся: — А ты, оказывается, смелый.
— А что?
— Да ты ж к деду даже боялся за яблоками лазить.
— Сравнил!
Вскоре после вступления оккупантов у нас кончился весь хлеб. В доме оставалось лишь немного муки, которой могло хватить дней на пять, не больше. Мы с мамой задумались, как будем жить без хлеба. Еще совсем недавно мы об этом не беспокоились: можно было пойти в магазин и купить. А теперь какие магазины? Остаться без хлеба страшно. В запасе есть картофель, есть капуста, соленые огурцы, но нет хлеба… А хлеб, как говорит Митькина бабушка, всему голова. Раньше смысл этих слов для меня был не понятен. Теперь, когда в столе я подобрал и съел все черствые и заплесневелые корочки, показавшиеся такими вкусными, когда уже несколько дней ел только картошку с огурцами, я понял, что такое хлеб, вспомнил, как мы, пионеры, ходили когда-то в поход и там я выбросил большой кусок черствой булки. Как бы он пригодился теперь, с каким наслаждением съел бы я его сейчас!
Мама между тем почувствовала себя лучше, стала вставать с постели и подходить к столу.
— Много у нас осталось муки? — как-то спросила она.
— Да вот и все, — я показал ей белый мешочек.
Мама перемерила муку — оказалось ровно два с половиной стакана. Полстакана она оставила на столе, а остальную сгребла опять в мешочек. Потом замесила крутое тесто, раскатала его, а я испек на сковороде пышку. Запах горячей пышки приятно разносился по комнате, я с трудом удерживался, чтобы не отщипнуть кусочек.
Когда мы сели обедать, мама разломила пышку надвое и подложив мне больший кусок, сказала:
— Ешь… И на вечер оставь.
Я за один раз проглотил бы всю пышку, не то что от половины оставлять еще и на вечер. Но я предложил маме поменяться кусками. Она слабая, выздоравливала, у нее появился аппетит, ей нужно было как следует есть. Мама не согласилась. Тогда я взял обе половинки, разрезал их на мелкие части и сложил вместе:
— Будем есть, кто сколько съест, — сказал я.
Мама улыбнулась, но не стала возражать. Я взял кусочек, откусил от него, а остальное держал все время в руке, чтобы она видела, будто я ем суп с пышкой.
В тот же день к нам впервые после проводов Лешки пришла бабка Марина. Она развернула платочек и подала маме небольшое яблочко с подгнившим боком.
— Возьми, может, съешь. Это уже последние остатки. Все, теперь до новины яблочка не увидишь.
— Доживем ли мы до новины? — усомнилась мама.
— И-и, — запела бабка, — чего ж не дожить? Что ж век так будет, чи што? Вот, кажуть, придуть немцы — те сразу тут все у порядок произведут: и магазины, и все будет. Да. Они порядок дужа любят. Вот ишо раньше, при царе, какие молотилки да косилки были лучшими? Немецкие. А косы? Тоже немецкие. У нас и сейчас где-то под застрехой коса есть. Надо Грише сказать, чтоб достал. Так что не горюй, девка. Как железную дорогу наладят — все будет!
Мама молчала. Мне хотелось резко возразить бабке, но я сдержался.
— Церкву думают открыть, старосту никак не выберут. Туда б старичка надо такого богобоязненного, благочестивого — нету. Предлагали Анухричу, что Вакуленкова дочка за его сыном, не хочет. — Бабка помолчала. — Поломали церкву, антихристовы дети, — сокрушалась она. — И-и… А церква ж какая была! Красавица на всю округу! Звон — на тридцать верст кругом слышно! Поломали… Теперь думают открыть в бане.
— В бане? — удивилась мама.
— Да, что завод делал, да недоделал. Там все есть — и крыша, и потолок, и окна. И кирпичная она. А скверны там ишо никакой не было.
— Церковь открывают… Лучше б о хлебе подумали, — сказала мама.
— Будет бог, девка, будет и хлеб.
— До войны и без того хлеба было полно, — не выдержал я.
— Ты много знаешь, грамотей! — отмахнулась бабка от меня и перекрестилась. — Ты б не сидел дома, а пошел на станцию, там гамазея горит, да и принес бы домой пшенички. Наши все второй день там, даже Ваня-калека там, сердешный. Сначала до кума Митрохи носят, там он близко живет, а потом домой во всякое время перетаскают. Вот тебе и хлеб.
![](/pic/1/0/8/6/8/1//i_002.jpg)
![](/pic/1/0/8/6/8/1//i_003.jpg)
— Грабить не пойду! — отрезал я.
— Какой же это грабеж? Он все равно горит, пропадет… Там, рассказывают, аж из Путиловки приходят, мешков навалят на платформу и сами по путям толкают. Вот как. Какой же грабеж это? Запалили какие-то антихристы.
Я подумал, что, может быть, и в самом деле стоит сходить и принести зерна, если оно горит. Сказал об этом маме. Она покрутила головой.
— Не надо.
— Но я схожу посмотрю, если можно. Я с Митькой пойду, не один.
Она ничего не ответила, и я, схватив мешок, побежал к Митьке. Тот, не сказав своей бабушке ни слова, сразу согласился, и мы пошли.
— Мить, как ты думаешь, кто это поджег элеватор?
— Ну, известно кто — наши, — сказал он с укоризной в голосе, удивляясь, что я не понимаю таких простых вещей.
— Зачем?
— Чудак! Зачем? А немцы заберут — лучше, да?