Лучше о противоестественности монашества не скажешь.
***
'…а, по-моему, только и нужно писать 'Уединенное': для чего же писать 'в рот' читателю'.
А я много пишу именно 'в рот', хотя знаю, что этим нарушается основной признак художественности: 'Дай читателю домыслить'.
Но мало кто берет книгу в руки и хочет 'домысливать'. Большинство о духовной пище не печется. Для них и 'разжевываешь', и в рот кладешь — только бы проглотили.
Но зря стараюсь — 'не в коня корм'. Но и остановиться трудно, ума, что ли, не хватает…
***
Внешняя жизненная свобода противоречит внутренней раскованности, свободе содержания художественного произведения.
***
'Мы хорошо знаем — единственно себя'.
Не согласен. Себя-то, как раз, мы и не знаем.
***
Что важнее — действительность или ее 'художественное воплощение?'
***
'…литературу я чувствую, как штаны. Так же близко, свое… Но что же с ней церемониться?!'
Мне тоже не хочется церемониться с читателем.
***
Жизнь — школа, а мы в ней, почти поголовно, двоечники.
Читая 'Опавшие листья' В.В. Розанова
(короб второй)
Вялые познания не имеют цены. Но вся школьная наука — вялая и занудная, и для реальной жизни вовсе не нужна. Нужна лишь для экзаменов.
***
Василий Васильевич так остро чувствовал свое место в литературе, что ощущал себя 'последним писателем', с которым литература вообще прекратится, кроме хлама, который тоже скоро прекратится'.
'Суть литературы не в вымысле, а в потребности сказать сердце'.
И он оказался прав. Разве не хламом завалены теперь книжные прилавки? Долго ли будут читать эту макулатуру?
И много ли тех, кто способен сейчас 'сказать свое сердце?'
***
'Уединенное' — всего лишь скромная попытка человека 'выйти из-за занавески' и — 'арестовано по распоряжению Петроградской цензуры'. Декадентов, которых так не любил Розанов, в тринадцатом году не запрещали.
После революции 'запретили' всех. Литературные споры закончились ГУЛАГом.
***
'Уединенное' — есть усилие прорваться к людям, которых я искренне и глубоко люблю'.
Читаю следующую строку:
'Люблю, а не чувствую. Ловлю — но воздух. И, как будто, хочу сказать слово, но пустота не отражает звука'.
И у меня также: я искренне всем людям желаю счастья, что могу, делаю для этого, а людей — не чувствую. Люблю жену, племянницу Ксюшу, двух-трех друзей, остальных же — не чувствую.
Вероятно, это нормально. Нельзя любить все человечество, невозможно.
Некрасов пронзительно писал о мужике, но 'чувствовал' ли он его — неизвестно.
***
'И вот в XX1 столетии, — при всеобщем реве ликующей толпы, блузник с сапожным ножом в руке поднимается по лестнице (так и хочется добавить — прогресса) к чудному Лику Сикстинской Мадонны и раздерёт этот Лик во имя всеобщего равенства и братства'.
Это не Розанов, это Достоевский. В своем прогнозе на будущий век он ошибся только в деталях: вместо ножа у 'блузника' может оказаться атомная бомба.
***
'Через живого человека оскалила зубы маска Вольтера'.
Хорошо сказано, Василий Васильевич.
***
Люди нередко не говорят правду из деликатности, нежелания обидеть человека. А судьба с нами не миндальничает.
***
Если декабризм всего лишь буффонада, то октябрь семнадцатого года — террористический взрыв, разваливший наш дом. До сих пор не знаем, как восстановить.
***
'Все партии что-то доказывают друг другу'.
Но ведь политика для жизни человека не требуется. Не надо разведки, не надо армии. Иллюзия, что государство нас защищает. Оно нас убивает.
