создание на планете разнообразия. Кое-кто, возможно, пожелал бы сладкой жизни: пуститься во все тяжкие, умереть молодым и оставить после себя труп в очень приличном состоянии. Но это не выбор богов, согласны?
Ладно, не мучайте себя. Мы пока что не боги, и рассуждения эти отвлеченны. Давайте опустимся на уровень, понятный среднему шимпанзе. Итак, Озалия, вы не знаете, в чем заключается божественная цель вашей жизни, верно? Но ваша цель вам известна? Подождите… – Форман неожиданно направился в глубину зала. – Прежде чем вы ответите, разрешите мне прочитать, как определена «цель» в толковом словаре. – Он взял со стола одну из книг. – «Цель – то, к чему стремится или чего хотят достичь. Назначение или намерение». – Он отдал словарь ассистенту и вернулся к Озалии. – Думайте хорошенько. Предупреждаю, что от этого зависит ваша жизнь. Какова ваша цель по отношению к себе?
С Озалии моментально слетело все самодовольство, уступив место растерянности. Покачав головой, она забормотала: – Я думаю, что… По-моему, это…
Она расстроилась, и голос ее зазвучал слегка пискливо.
– Я думаю, что цель моей жизни выжить, нет? – полувопросительно сказала она. – Это моя единственная цель, да?
Форман задумчиво кивнул.
– Страшное открытие, не так ли? – подтвердил он и обернулся к нам. – Озалия понимает иронию судьбы. А остальные? Стремление выжить – ошибочная цель, и вам суждено проиграть. Если не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Не послезавтра, так в любой другой день вы умрете, гарантирую. Можете верить моему слову. Ваша жизнь – удовольствие, имеющее предел. Но вы, зная об этом неприятном факте почти с рождения, продолжаете рассчитывать на победу. Она невозможна. Все, на что вы способны, – это лишь отсрочить поражение. И это называется победой? – На лице его появилось сердитое выражение. – Вы хоть понимаете, насколько это глупо? Отсрочить поражение не значит победить. Оно все равно останется поражением! Вы просто затягиваете трагедию. И это жизнь? Да, некоторые начинают осознавать цену времени, потраченного на выживание. Такую жизнь назвать жизнью нельзя.
Тем временем Озалия неизвестно отчего расплакалась. Она стояла рядом с Форманом, тихонько шмыгая носом, по ее щекам потекли слезы.
Форман вручил ей платок и махнул рукой, разрешая сесть. Потом пересек зал из конца в конец.
– Ладно, я сказал, что мне нужны два добровольца. Пусть каждый пошарит под сиденьем, там приклеены Конверты. Пока не открывайте их.
Я не очень-то поверил этому, но секунду спустя нащупал конверт, вытащил его оттуда и стал рассматривать.
Все вокруг тоже вертели конверты и сравнивали их с другими, но конверты были одинаковыми.
Форман наблюдал за нами.
– Продолжим. Не открывайте конверты без моего разрешения. В них лежат карточки. Почти все они белые. А две – красного цвета. Ассистенты не знают, где лежат красные карточки. Конверты тасовали в течение пятнадцати минут, прежде чем приклеить к стульям. Никто, включая меня, не знает, кому достались красные карточки. Вы сами выбирали где сесть, как делаете это на протяжении уже шести дней.
А сейчас всем предстоит испытание, но двоим придется сделать это на платформе, чтобы продемонстрировать остальным, как это происходит. Двое из вас вызвались сделать это, совершив простой акт – они сели на те стулья, к днищу которых приклеены конверты с красными карточками. Теперь можете вскрыть конверты.
Я уронил свой конверт, а пока поднимал его, женщина на противоположной стороне зала охнула. Она встала, бледная как полотно, держа в руках красную карточку.
– Кто второй? – громко спросил Форман. – Кто еще не вскрыл конверт?
Женщина, сидевшая рядом, подтолкнула меня. Я уже открыл конверт и вынул карточку, но еще не успел взглянуть на нее.
Она была ярко-красной.
И четкие черные буквы гласили: «Вы умрете».
Я растерянно поднял на Формана глаза. Я был обижен и зол.
Жестокая шутка.
Возмущенно я взглянул на свою соседку. Это ведь ее карточка – она попросила меня пересесть. Это нечестно!
Тем не менее я медленно поднялся со стула.
Подняв карточку, чтобы ее видел Форман, я сказал: – Она у меня.
20 ЧЕТВЕРТАЯ СТЕНА
В нормальной обстановке есть где спятить. В ненормальной сойти с ума негде.
Так я присоединился к Племени.
Как видите, все очень просто.
Разница невелика. Вместо того чтобы ждать, пока меня попросят что-нибудь сделать, теперь я сам должен изобретать себе обязанности. Если я считал, что к чему-то надо приложить руки, мне полагалось проследить, чтобы дело было сделано.
Например, спустя неделю я подошел к Деландро и сказал: – Мне кажется, нам необходимо заняться боевой подготовкой, Джейсон. Я думаю, что каждый, кому больше четырнадцати, должен уметь обращаться с оружием. Я готов дважды в неделю проводить занятия.
Джейсон кивнул: – Прекрасная идея, Джим. Мы объявим об этом на кругу сегодня вечером. – Он немного подумал. – Давай сделаем это почетной обязанностью. Каждое занятие ты будешь проводить с двумя учениками. Выбери, кого ты хочешь удостоить этой чести, согласуй со мной, и я объявлю об этом на кругу. Что-нибудь не так?
– Не понял.
– Ты, кажется, удивлен?
– Я боялся, что это тебя огорчит. Ну, если мы будем учить детей стрелять.
– Нет. Ты наверняка все продумал, раз считаешь это необходимым. Дело стоящее – я с тобой согласен. Случай с рокерами лишь подтверждает твою правоту.
Так-то вот.
Я с головой ушел в повседневные заботы. Каждое утро, раздевшись донага, по часу работал в саду. Мне нравилось напевать растениям песни, я любил смотреть, как они расправляют свои длинные остроконечные побеги навстречу солнцу. Три дня в неделю я помогал готовить обед, а остальное время пас кроликособак.
Хулиганка дала жизнь нескольким сотням крошек либбитов. Мы отобрали два-три десятка наиболее упитанных и самых розовых и рассадили по клеткам. Остальных съели.
Раз в две недели мы ходили на разведку. Я участвовал в вылазках не всегда, но не чувствовал себя обойденным, когда меня не приглашали. По расчетам Джейсона, лагерь можно было перенести еще до конца месяца. Он считал, что в горах безопаснее, и все соглашались с ним.
По вечерам мы собирались на круг и танцевали. И спали друг с другом. Лули, Джесси и Марси; Джейсон, Дэнни и Билли. Франкенштейн оказался очень нежным любовником. А Лули – самой игривой. Я заблуждался насчет ее возраста: ей было почти одиннадцать, но из-за маленького роста она все еще выглядела ребенком. Секс она считала серьезным делом, только глупым – не потому, что приходилось принимать в себя мужчину, а из-за щекотки.
Я должен был чувствовать себя счастливым. И я чувствовал.
Но в то же время я ощущал беспокойство.
И это меня тревожило.
Ведь я считал, что не о чем беспокоиться. Я должен радоваться, как и все остальные, разве нет?
Здесь был заповедник счастья и любви. Даже хторране выказывали теперь большую привязанность ко мне. Однажды на кругу Орри подкрался ко мне сзади и, мурлыкнув, в шутку толкнул. Все рассмеялись.
