увеличение и кивнула сама себе.
– В газетах пишут другое.
– Газеты врут. Я прослужил в Спецсилах почти два года. Мы жгли червей в норах, Самый опасный месяц – январь. Не знаю, почему правительство до сих пор продолжает прислушиваться к этому международному сборищу болванов, окопавшемуся высоко в горах в Денвере, но их сведения о поведении и образе жизни червей верны с точностью до наоборот.
Берди постучала по клавишам, вводя картинку в память компьютера, и выключила микроскоп. Когда в комнате зажегся свет, она посмотрела на меня, вытирая руки полотенцем.
– Джим, я понимаю твою… ах да, озабоченность по поводу червей, однако…
– Ты считаешь, что у меня психоз, не так ли?
– Если хочешь. Дело в том, что Бетти-Джон и я думаем, что тебе лучше сосредоточить внимание на детях. – Она пристально посмотрела на меня. – Между прочим, как у вас дела? – Это был не случайный вопрос.
– Притираемся помаленьку, – осторожно ответил я.
– Что это означает?
– Ничего.
Она ощупывала глазами мое лицо.
– Сомневаюсь. Тебя видно насквозь, Джим. Сквозь тебя можно читать газету. Скажи правду.
– С Томми… проблема.
– Разумеется. И ты не хочешь позволить ему справиться с ней самостоятельно, не так ли?
– А?
– Из этой проблемы ты создаешь еще одну. Что с ним такое? – спросила Берди.
Я набрал в грудь воздуха. Как лучше сказать об этом?
– Ну, рожай, Джим.
– Я люблю мальчишку. Но он… Я не хочу, чтобы он стал голубым.
– Ну? Так в чем же проблема?
– Берди!
– Что «Берди»?
– Он лезет ко мне в постель, а у меня сердце кровью обливается, когда приходится отталкивать его.
– Так не отталкивай.
– Я не гомик!
Она вздрогнула.
– Пожалуйста, Джим, здесь никто ни разу не назвал тебя ниггером, не так ли?
– Я только на одну четверть черный, и это незаметно, – возразил я.
– Верно, незаметно, – согласилась Берди.
– Ты даже не можешь судить об этом по моей генной карте, – добавил я.
– И даже по твоему менталитету, – закончила она. – Вероятно, это и спасло тебе жизнь во время эпидемий. По статистике, белые имеют наименьшую сопротивляемость хторранским микроорганизмам. А негры – наибольшую. Ты должен благодарить своего дедушку за то, что он не был расистом.
– Спасибо за нравоучение, но мы говорили о Томми.
– О нем и речь. Суть в том, что мы здесь не навешиваем отрицательные ярлыки.
– Что?
– Ну, обидные эпитеты. Грубые прозвища. Во-первых, наши гомики отличаются вспыльчивостью. – Берди показала мне на стул, и я сел. – Во-вторых, что у человека на уме, то и на языке. Ты канализируешь свои мысли словами, которые употребляешь. Отрицательные ярлыки служат барьером. Они не позволяют тебе прочувствовать общую картину.
Я нетерпеливо махнул рукой.
– Все это мне известно, Берди. Давай вернемся непосредственно к делу, хорошо?
Она развернулась в кресле, придвинула его вплотную к моим коленям и, подавшись вперед, сказала: – То, к чему я клоню, заключается в следующем: для человека, много видевшего и много испытавшего за последние два года, ты самый напыщенный, самодовольный и неприятный изувер, с каким только я имела несчастье иметь дело. Ты мне нравишься, но тем не менее сохраняешь очень дурную привычку не слышать того, что в действительности тебе говорят. И сейчас ты не слышишь меня. Тебя больше занимают гоблины на холмах, чем воспитание детей, за которых ты якобы отвечаешь. При первых же признаках беды ты готов отказаться от ребенка. Ну и что, если он голубой? Тогда ему вдвойне нужна твоя любовь, потому что в противном случае ему придется иметь дело с остальными неизлечимыми уродами, сорвавшимися с цепи.
– Ну, будет, будет. В нравоучениях я не нуждаюсь.
– Не нуждаешься, – согласилась Берди. – Ты нуждаешься в том же, что и Томми: в понимании того, что этот путь любви не таит ничего дурного.
– Только не это! – Я сам испугался, как громко это у меня вышло, и понизил голос.
Она вопросительно подняла бровь.
– Кто тебя обидел?
– А?
– Ты слышал. Кто тебя обидел? Где-то в прошлом ты что-то решил. Что это было? Твой отец никогда тебя не обнимал?
– Какая разница.
– Абсолютно никакой, если не считать того, что он – единственный человек, у которого ты мог научиться отцовству. Твой отец когда-нибудь обнимал тебя?
Я задумался, попытался вспомнить. Хотелось ответить «да», – но я не мог припомнить ни одного случая, когда он обнял меня. Ни одного.
Однажды… Я собирался в поход, впервые уходил из дома один. Гордый тем, что родители доверяют мне, я обнял маму, и она обняла меня, а когда я обнимал отца, он только напрягся.
Он не обнял меня.
Берди смотрела на меня.
– О чем ты? – спросила она. – А?
– У тебя такое выражение лица! Что ты вспомнил?
– Ничего.
– Угу. Он не часто обнимал тебя, не так ли? Я ответил: – Вообще никогда, насколько я помню. – И добавил: – Он любил меня, это точно. Просто не любил нежностей.
– Угу. – Она кивнула. – Значит, ты считаешь, что это не имеет отношения к твоей реакции на Томми?
Я разозлился.
– Ты хочешь сказать, что я не способен воспитать своих собственных детей?
Она улыбнулась.
– Да, хочу. Знаешь, я могла бы сказать то же самое о девяноста девяти процентах людей, которых встречала. Сделать ребенка может каждый, для этого много ума не требуется. Маленькая Айви родила двоих, но разве это делает ее мудрой матерью? Скажи мне.
Я отрицательно покачал головой.
– Яснее ясного. Но она-то считает, что все в порядке, потому что не знает ничего другого. По сути, девочка делает максимум того, что может сделать, как и все остальные родители на свете. В том-то и фокус. Родительское чувство настолько сильно, настолько абсолютно, что люди отдаются ему на сто процентов. Я видела, как семьи обрекали себя на разорение, лишь бы выторговать лишний год жизни для своего безнадежно больного ребенка. Вот так, Джим: ты делаешь все, о чем знаешь, потому что не знаешь, что еще можно сделать. А моя работа состоит в том, чтобы ты знал о других возможностях. И они всегда есть.
Я скрестил руки на груди.
– Очень мило. Только, понимаешь, я ненавижу подобный треп. На словах все всегда выходит
