Чтобы не показаться голословными, приведем пару цитат из статьи «Чувство вины» психотерапевта и психоаналитика Н. Нарицына, поскольку в ней выражен именно такой, в настоящее время весьма распространенный подход к проблеме. «Чувство вины — очень непродуктивное и вредное, — пишет доктор, — оно заставляет застревать в прошлом, ругать себя за уже совершенные ошибки, но никак не анализировать их и не пытаться исправить ситуацию». Дальше, в подглавке «„Вина“ после смерти близкого человека», читаем: «Здесь возникает, если можно так выразиться, целый букет разновидностей чувства вины. И переживания, что ты сам косвенно виновен в смерти (к примеру, плохо ухаживал за больным); и страдания, что перед смертью вы не смогли прийти и попрощаться „как следует“; и особенно гнетущее чувство возникает после самоубийства близкого человека — особенно если он в последней записке впрямую вас обвинил… А на самом деле вашей вины ни в каком случае нет. У вас же не было умысла убивать, да вы даже бессознательно не желали этой смерти — особенно если не пришли попрощаться: ведь вы и не подумали, что человек может умереть, более того, в глубине души были уверены, что с ним будет все в порядке… И даже если вы в сердцах пожелали кому — то, извините, „чтоб ты сдох“, а назавтра этот человек попал под машину или у него случился инсульт — вам тоже не в чем себя винить. Разве вы Господь Бог, что люди умирают только по вашему желанию? Кстати о Боге. Уже много лет тянется конфликт священников и психоаналитиков. Потому что психоанализ признает, что никакие мысли, в том числе и подспудное желание кому-то смерти, не является проступком, а священники считают, что даже мысли могут быть грехом. Да, обществу в целом нужна такая догма о греховности мысли и соответствующее чувство вины, хотя бы потому, что у некоторых людей от мысли до действия один шаг (и этот шаг может быть сделан даже бессознательно). Но с точки зрения биологии, человеку бессознательно чуть ли не должно хотеться тех или иных вещей, направленных на его приземленное, животное благо — в том числе и смерти того, кто стоит у этого блага на пути. И задача психоаналитика — помочь человеку избавиться от чувства вины за эти мысли, а также помочь найти выход из проблемы, которая такие мысли вызвала. Но при этом выход должен осуществляться обязательно социально приемлемыми методами!»[41]. Конечно, с чувством вины дела и впрямь обстоят непросто. Человек действительно может на нем застрять, вновь и вновь растравляя тягостные воспоминания о своем греховном поступке. И это целиком поглотит его душевные силы, ввергнет в уныние, которое, как известно, не заурядный грех, а один из семи страшных смертных грехов. Поверженный, обессиленный унынием человек уже не может подняться, встать на путь исправления. Он либо зациклится, будет ходить по кругу, либо вообще свалится в пропасть отчаяния. Но и самооправдание вкупе с осуждением «комплекса вины» не выход.
Выход только в покаянии. Оно — путь по восходящей. Чувство вины в нем не конечный, а промежуточный пункт. В начале укор совести, потом — ответ стыда, потом — осознание вины, ведущее к раскаянию, поиску выхода и исправлению. Пройдя путь, человек помнит важнейшие его этапы, но эта память не парализует его, а наоборот, помогает избежать повторного греха.
Однако сегодня гораздо чаще встречается не застревание на своей вине, а напротив, ее нечувствие. Что и является предметом нашего разговора. Так все-таки надо ли дожидаться, чтобы человек раскаялся, попросил прощения? И вообще, если можно так выразиться, что значит «правильно простить»?
Ответ на этот (как и на все остальные жизненно важные вопросы) мы находим в Священном Писании. В данном случае естественно обратиться к уже упомянутой нами в начале статьи евангельской притче о блудном сыне. Сейчас ее вспоминают особенно часто. Что неудивительно в эпоху, когда народ, ушедший в «страну далече» и хлебнувший горя, возвращается в Отчий дом. То есть притча эта как нельзя более современна. Современны и акценты, которые расставляются в ее трактовке. Упор сегодня делают на поведении отца. Издали узрев сына, он бросился ему навстречу и заключил в объятия. В этом видят назидание родителям. Отец не дожидался, пока сын повинится, а простил сразу. Образ отца ключевой и в призывах прийти к Богу, который любит, всегда ждет и все простит. И это бесспорно так.
Но под влиянием современного секулярного гуманизма, ставящего права ребенка над правами взрослых и вообще стремящегося разрушить традиционную иерархию, из поля зрения как-то выпадает другой, не менее важный аспект притчи. Отец не знал, что вернувшийся сын уже и не претендует на сыновство, а готов быть в родном доме слугой. Но в той реальности сам факт появления блудного сына у дома отца означал приход с повинной. Власть и авторитет отца в древне — иудейском мире были огромными. Разгневанный отец мог прогнать дерзкого отпрыска с глаз долой, и тому даже в голову не приходило говорить, что он тут прописан. (Впрочем, и прописки никакой не было.) За злословие на отца предписывалась страшная кара («смертию да умрет»). В этих условиях затребовать свою долю наследства при еще живом отце было, вероятно, неслыханной наглостью, если даже сейчас, во времена куда менее патриархальные, это не принято. И то, что отец был оскорблен до глубины души, явствует из слов, сказанных старшему сыну о младшем, что тот для него «мертв был». И ожить в глазах отца он мог, только глубоко раскаявшись и ни на что не претендуя (текст притчи это подтверждает).
Так что, завидев сына издали, отец уже знал, с чем тот пришел. Знал, что он, отец, не будет еще раз унижен, что сын явился не «качать права», а вымаливать пощады. И действительно услышал: «Отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим» (Лк. 15: 21). Он тоже знал порядок. Хотя отец заключил его в объятия, не дожидаясь слов раскаяния, сын тем не менее их произнес.
Главное же, повторяем, — сын получил прощение отца не до покаяния, а после, так как покаялся уже самим фактом своего прихода.
Так и Господь ждет нас до последней минуты нашей жизни, но ждет не просто, а с покаянием. О чем недвусмысленно свидетельствует притча о двух разбойниках.
«Доброта вредит нераскаянному человеку»
Но как же тогда быть с одним из главных императивов христианской этики, которая велит нам прощать обидчика? Помните «Древний Патерик»? Старца спросили: «Что такое смирение?» Старец ответил: «Когда согрешит против тебя брат твой и ты простишь ему прежде, нежели он пред тобою раскается».
Но ведь простить не значит попускать и тем более потакать, не значит вести себя с «согрешившим братом» будто все в порядке! Другое дело — и, наверное, это имел в виду старец — не держать в сердце зла, не мстить, не растравлять душу обидой. Настроиться на такой лад бывает нелегко. Порой требуются неимоверные усилия.
Вопросы, которые возникают в связи с темой прощения, были заданы монахинями женского монастыря в Салониках старцу Паисию Святогорцу. Ответ, который он дал, кажется нам очень глубоким и максимально созвучным особенностям сегодняшнего времени.
«— Геронда, <спросили старца>, а если бесстыдный человек, когда к нему проявляют участие, становится еще более бесстыдным, то как ему помочь?
— Я тебе вот что скажу: если я вижу, что мое участие, доброта, любовь не идут человеку на пользу, то я решаю, что не имею близости с этим человеком и бываю вынужден уже не вести себя по отношению к нему с добротой. По [духовному] закону, чем с большей добротой ведут себя по отношению к тебе, тем больше ты должен изменяться, рассыпаться в прах, таять, подобно свече. Как-то раз я познакомился с одним человеком, и в начале нашего знакомства, желая ему помочь, рассказал ему о некоторых пережитых мной божественных событиях. Однако вместо того чтобы поблагодарить Бога: „Боже, как мне тебя благодарить за это утешение…“ — и повергнуться в прах от благодарности, этот человек дал себе волю и стал вести себя с наглостью. Тогда я занял по отношению к нему строгую позицию. „Я помогу ему издалека, молитвой“, — решил я. И поступил так не потому, что не любил этого человека, а потому что такой образ поведения был ему на пользу.
— Геронда, а если человек поймет свою ошибку и попросит прощения?
— Если он ее поймет — дело другое. <…> Если у человека есть любочестие, смирение и нет наглости, то и ты по отношению к нему ведешь себя просто. Со всеми людьми я вначале веду себя с радушием и простотой. Я всецело отдаю себя другому, чтобы он получил помощь, чтобы дать возможность развиваться для [создавшейся между нами] атмосферы любви. <…> Однако если вижу, что этот
