– Знаешь, старшой, ты слишком часто нервничаешь по пустякам, – сказал О'Хэйер.
– Зато ты, Джим, нервничаешь слишком редко, – сказал Тербер.
Как всегда в разговоре с О'Хэйером, его так и подмывало резко шагнуть вперед и сбить ирландца кулаком с ног, не из ненависти, а чтобы выяснить, есть ли под рычажками арифмометра хоть что-то живое, человеческое. Когда-нибудь я это выясню, сказал он себе. Когда-нибудь мне надоест об этом думать, и я его ударю. Пусть меня потом разжалуют, с превеликим удовольствием стану снова седьмыми штанами в последнем ряду – никаких забот, знай таскай на себе винтовку, пей и радуйся жизни. Когда-нибудь я его ударю.
– А зачем нервничать? Это ничего не дает, – объяснил О'Хэйер. – К тому же можно ненароком забыть о кое-каких деталях. Довольно важных деталях. Нервы такая штука…
– О каких деталях? О том, что начальство дружит с сараями? Или ты о некоторых личных пристрастиях Хомса? Они ведь тоже довольно важная деталь.
– Я в общем-то о другом. – О'Хэйер улыбнулся, вернее, слегка напряг мышцы щек, и они подтянули уголки рта кверху, обнажив зубы. – Но раз ты сам об этом заговорил, думаю, как пример подойдет.
– Хочешь запугать? Не смеши. Да я же первый спасибо скажу, если меня разжалуют.
– Конечно. У нашего брата сержанта хлопот по горло, – посочувствовал О'Хэйер. – Взять хоть меня, – он махнул рукой на свой сарай.
Какой смысл? – подумал Тербер. С ним разговаривать бесполезно. С ним только один разговор – распсиховаться и орать, как в тот раз из-за ведомостей на обмундирование. И даже это ничего не даст. Зря ты изощряешься, Тербер.
– Вот что, Джим, – сказал он. – Скоро нас завалят всяким новым барахлом, и штыки – это только начало. Скоро будем менять винтовки на «М-Ь. А в Бенинге уже испытывают новый образец касок. Мы собираемся влезть в эту чертову войну, и сейчас все начнут менять. Не только по материальной части, но и в службах. У меня будет столько работы в канцелярии и с отчетами, что заниматься снабжением я больше не смогу.
– Снабжением занимаемся я и Лива, – все так же невозмутимо заметил О'Хэйер. – И никто пока не жалуется. Только ты. По-моему, мы с Ливой справляемся очень неплохо. Ты не согласен, старшой?
Ну что ж, пора, подумал Тербер, как врач, который, повернувшись к свету, поднимает шприц и, слегка нажав на поршень, выпускает в воздух тоненькую струйку, просто для пробы, чтобы убедиться, что шприц в порядке.
– А что ты будешь делать, если Лива переведется в другую роту? – спросил он.
О'Хэйер рассмеялся. Смех у него был такой же механический, как улыбка.
– Теперь запугиваешь ты, старшой. Сам знаешь, Динамит никогда не подпишет Ливе перевод. Дешево, старшой. Ты меня удивляешь.
– А если прикажет штаб? Если придет приказ от Делберта?
– Ну и что? Динамит сходит с этим приказом к подполковнику и объяснит ему, откуда берутся дети. Ты же сам знаешь, старшой.
– Нет, не знаю, – усмехнулся Тербер. – А ты, я вижу, плохо знаешь Динамита, если думаешь, что он будет спорить с Большим Белым Отцом. Он выбивает себе майора, ему нет смысла рисковать.
О'Хэйер смотрел на него совершенно невозмутимо, но Тербер чувствовал, что рычажки арифмометра пришли в движение.
Тербер с довольным видом улыбнулся:
– Лива давно ведет переговоры с двенадцатой ротой, Джим. Они хотят взять его сержантом по снабжению. Ему только перевестись, и он – сержант. Командир двенадцатой роты так мечтает его заполучить, что уже говорил с командиром третьего батальона. А тот, между прочим, не капитан, а подполковник. И этот подполковник, Джим, уже договорился с Делбертом.
– Спасибо, что предупредил. Я этим займусь.
– Это никакое не предупреждение, – ухмыльнулся Тербер. А ведь тебе все это нравится, подумал он. Ну и дурак же ты, Тербер! – Если бы вы с Динамитом еще могли этому помешать, я бы тебе ни за что не сказал. Лива – хороший мужик. Я, Джим, конечно, дурак, но не круглый. Теперь все это только вопрос времени. – И он снова ухмыльнулся.
О'Хэйер молчал.
– Так что никакое это не предупреждение. Я все это рассказал только потому, что у меня к тебе просьба. Личная. Поговори с Динамитом, чтобы он снял тебя со склада. Скажи, что тебе там скучно, и пусть он переведет тебя сверхштатным сержантом на строевую. А я твою должность отдам Ливе. А? Можешь сделать такое одолжение? Ты на этом ничего не потеряешь, а мне нужно, чтобы Лива остался у меня.
О'Хэйер смотрел на него задумчиво и все так же бесстрастно, рычажки, тихо пощелкивая, производили расчеты.
– Мне мое место нравится, – наконец сказал он. – И я не вижу причин его менять. То, что ты рассказал, несерьезно. Он поставит меня сверхштатным на строевую, а потом, чего доброго, захочет, чтобы я ходил на занятия. В снабжении мне нравится больше.
– Когда Лива уйдет, разонравится.
– А может быть, он не уйдет.
– Уйдет.
– А может, и останется, – сказал О'Хэйер со скрытой угрозой, будто умалчивая о чем-то, известном только ему.
– Ладно, замнем. – Что ж, подумал он, не получилось. Послал щелчком окурок на рельсы и смотрел, как тусклый огонек – не ярче зажженной днем лампочки – тает в сгущающихся сумерках.
