Он повернулся и, ухмыляясь про себя, пошел к казармам. О'Хэйер бесстрастно наблюдал за ним.
– Знаешь, Джим, – бросил Тербер через плечо, прежде чем завернуть за угол сарая, – я-то и вправду думал, что ты редкий экземпляр. Из тех, на которых ничто не действует, у которых все выходит само, потому что они не боятся рисковать, и даже если теряют все, что имели, их это тоже не колышет. Романтика, да?
Он завернул за угол, а О'Хэйер по-прежнему стоял и глядел ему вслед все так же бесстрастно, и рычажки, по-видимому, все так же щелкали, занятые вычислениями.
Да, не получилось, ну и что? Может быть, Динамит действительно так бы и сделал. Динамит очень заинтересован в Большом Джиме, и не только потому, что тот боксер; может быть, Динамит поставил бы его сверхштатным, кто знает? Тут сам черт не разберет. Динамит вряд ли пойдет на то, чтобы его разжаловать.
Но, с другой стороны. Динамит может его перевести. Например, в штабную роту, где ему придется работать по-настоящему. А может быть, Динамит только устроит ему разнос и все же заставит что-то делать по снабжению, хотя один бог знает, что он там наработает, если его сначала не научат. Что ж, может быть. Динамит пошлет его на курсы снабженцев. Динамит может сделать все, что угодно, если О'Хэйер попросит снять его со снабжения, как ты надеялся. Так что, может быть, рычажки все верно вычислили. Может быть, он и не испугался.
В то же время не исключено, что Динамит поставил бы его сверхштатным, напомнил он себе. Совершенно не исключено. Ему хотелось верить, что именно так Динамит и сделал бы, а рычажки сумели это вычислить, поэтому испугались и, как мы, простые смертные, решили не рисковать, чтобы не потерять теплое местечко. Может быть, Динамит и не поставил бы О'Хэйера в сверхштатные, но Терберу хотелось верить в другое. От этого теплело на душе.
И веря в это, он бодро шагал в казарму, чтобы принять душ, переодеться, поехать в город и, пока остается время до встречи с Карен, где-нибудь выпить или просто пошататься по городу, но не на Ваикики, а в центре, там, где кабаки, тиры и бордели. За покером майка и рубашка у него насквозь пропотели, на лестнице он на секунду остановился, поднял руку, понюхал под мышкой и с удовольствием вдохнул свой соленый мужской запах, чувствуя, как грудную клетку у него распирает от мужественности, чувствуя могучую красоту своих бедер, красоту мускулистого, крепкого живота: он – Милт Тербер, и вечером у него в городе свидание с Карен Хомс. Но вдруг глаза, которыми он видел себя изнутри и которые на самом деле были не глазами, а чем-то другим, сосредоточились, как совсем недавно его настоящие глаза, на помятом лице Мейлона Старка, и, брезгливо сморщив нос, Тербер выпрямился, со всей силой въехал кулаком в стену, ударил, как бьют боксеры – запястье неподвижно, кулак, кисть и предплечье слиты воедино, – в то место, где зыбко белело лицо Мейлона Старка, потом с презрением посмотрел, как онемевшая рука бессильно упала, и пошел наверх принимать душ, переодеваться и ехать в город на свидание с Карен Хомс.
Пит Карелсен сидел на койке и с горестно ввалившимися щеками разглядывал полный комплект оскаленных зубов, лежащий у него на ладони. Когда вошел Тербер, Пит быстро положил зубы на стол.
– Что это у тебя с рукой? – с любопытством спросил он. – Опять дрался?
– А что это у тебя с зубами? – пренебрежительно парировал Тербер. – Опять ходил в столовку?
– Ну и пожалуйста, – оскорбился Пит. – Можешь издеваться. Я просто спросил, что у тебя с рукой.
– Ну и пожалуйста, – сказал Тербер. – Можешь обижаться. Я просто спросил, что у тебя с твоими идиотскими зубами, – и, разглядывая в зеркале свое ненавистное лицо, начал расстегивать пуговицы плотной форменной рубашки и со злостью вытягивать ее из брюк.
– Только бы насмешки строить, – оказал Пит. – Только бы кого-нибудь обидеть. Я же просто так спросил, по-дружески. А ты обязательно должен оскорбить человека. Обязательно должен подпустить шпильку.
Тербер ничего не ответил. Продолжая смотреть в зеркало, расстегнул пуговицы до конца, снял рубашку и бросил на койку. Потом молча расстегнул ремень.
– Ты чего этот – мирно спросил Пит. – В город, что ли, собрался?
– Нет. К Цою. Потому и переодеваюсь в гражданское.
– Ладно, иди к черту!
– Я не к черту, а к Цою. И напьюсь там, как черт.
– Я и сам насчет того же подумываю. Сегодня меня чего-то в город не тянет. Знаешь, – Пит воровато покосился на лежащие на столе зубы, – если разобраться, в городе каждый раз одно и то же, те же кабаки, те же бабы. А потом только голова трещит, и больше ничего. Мне это уже надоело, – он снова покосился на зубы. – Моложе я от этого не стану, так что мне теперь все равно. Могу вообще туда не ездить. Я бы лучше к Цою пошел.
– Вот и хорошо. – Тербер отвернулся от зеркала, взял с койки рубашку, снова надел ее и начал застегивать пуговицы. – Пошли. Ну? Чего расселся?
– Что, к Цою? Ты серьезно?
– Конечно. Почему бы нет! Сам же сказал, на черта ехать в город.
– Я думал, ты меня разыгрываешь. – Улыбаясь проваленным ртом, Пит встал, взял со стола зубы и злобно посмотрел на них. – Ха! – хмыкнул он и положил зубы на место. – Ну вас к черту! Пошли, Милт.
Они прошли через пустую спальню отделения, Тербер на ходу расстегнул брюки, заправил рубашку, снова застегнулся и начал завязывать галстук, Пит шагал рядом и радостно, со свежими силами трещал без умолку.
– Возьмем целый ящик баночного. Посидим сегодня лучше на кухне, а? Я в получку не люблю сидеть в общем зале, там все эти молокососы орут как резаные. Или, может, возьмем разливного. Кувшинчика четыре, а то и пять. Сядем во дворе, на травке, как ты думаешь?
Они подошли к лестнице.
– А когда напьемся, – продолжал Пит, – когда накачаемся, как доктор прописал, можно будет съездить в Вахиаву. К Мамаше Сью. На часок, а? Потом сразу назад. И продолжим. Подожди-ка, – неожиданно сказал он. – Я все-таки схожу за зубами.
