– Не смею задерживать. Хочешь – уходи. – Он повернулся и пошел в кухню.
Томми злобно смотрел ему вслед, его большие руки неподвижно повисли, огромные кулаки были плотно прижаты к бедрам.
– Знаешь ведь, что я не уйду, – сказал он. – Ты ведь знаешь, что мне теперь придется остаться.
Хэл высунул голову из кухни:
– Конечно, знаю. Иди сюда, поможешь мне разлить шампанское.
– Сейчас. – Томми неловко и грузно сдвинулся с места. На лице у него застыла обида.
– Пру; на минутку, – шепотом позвал Маджио. Он отвел Пруита в сторону, и, пройдя мимо проигрывателя, они встали в глубине застекленного «фонаря». – Чего ты пускаешь пену? Хочешь мне все испортить? Помолчи, отдохни.
– Хорошо. Ты извини. Сам не знаю, с чего я завелся. Наверно, из-за этой ерунды насчет того, что такими рождаются. Путать тебе карты я не собираюсь. Но понимаешь, эти типы действуют мне на нервы. Липнут со своими наставлениями, как вшивый полковой капеллан – ходи в церковь, молись богу! Тоже мне Армия спасения! Мол, сначала послушай проповедь, а уж потом накормим. Зачем им это? Зачем обязательно убеждать кого-то, что ты лучше всех?
– Не знаю. Пусть себе болтают, что хотят. Тебе какое дело? Думаешь, я с ними спорю? Никогда в жизни. Они говорят – я киваю. А потом прошу налить еще.
– Хорошо, когда человек так может. А у меня, наверно, не тот характер, я так жить не могу.
Анджело покачал головой:
– Да я и сам как на бочке с порохом живу. Иногда думаю, ох и шарахнет сейчас! За все в жизни надо платить, старик.
– Знаешь, некоторые говорят, эти люди такие благородные, мол, у них такие высокие чувства, что и не передать. Только я что-то не видел. По-моему, у них это больше похоже на ненависть.
– Меня все это не колышет. А терять такую отличную кормушку я не хочу. Так что будь человеком и не вякай. Ладно?
– Конечно. Не бойся, не подведу.
– Ох, старик, напьюсь я сегодня – в доску! Я тебе обещаю. – Он посмотрел на часы: – И в гробу я видел эту вашу побудку!
Из кухни появился Хэл с двумя хрустальными бокалами шампанского. За ним шел Томми и тоже нес в руках два бокала.
– Пардон, подноса у нас нет. – Хэл улыбнулся. – Зато бокалы, как полагается. Пить шампанское из простых стаканов – преступление.
Маджио взял бокал и незаметно подмигнул Пруиту.
– Очень жарко, предлагаю вам всем раздеться, – сказал Хэл. – И чувствовать себя как дома. В конце концов, мы здесь все свои.
– Ты прав. – Томми торопливо протянул один бокал Пруиту, второй поставил возле себя на пол. Раздевшись до трусов, он уселся в кресло и взял с пола бокал. В отличие от загорелого Хэла Томми был белый как молоко. Загорели только шея и руки до локтей, тело его напоминало непропеченное тесто, и смотреть на него было неприятно.
– Я знаю, солдаты трусов не носят. – Хэл улыбнулся. – Для Тони я держу в доме плавки, а тебя, к сожалению, мне одеть не во что.
– Обойдусь, – сказал Пруит. – Посижу в брюках.
Хэл весело засмеялся, к нему вернулось прежнее добродушие.
Так они и сидели, четверо мужчин, раздевшихся, чтобы тело ощутило еле уловимую прохладу, которая просачивалась сквозь проволочную сетку входной двери. Загляни кто-нибудь с улицы в окна «фонаря», эта картина, возможно, укрепила бы в нем веру в теплоту человеческого общения – четверо голых по пояс мужчин, удобно развалившись в креслах, ведут мирную дружескую беседу за бокалом вина.
– Дома я всегда ношу только это. – Хэл небрежно скользнул рукой по складкам парэу. – Вполне в духе гавайских традиций. Сами гавайцы теперь, конечно, расхаживают по пляжу в плавках, но когда-то все они носили парэу. Естественно, с появлением миссионеров это кончилось. А на Таити и до сих пор носят. Но, увы, учителю французского найти работу на Таити так же трудно, как во Франции.
– А когда ты был во Франции? – спросил Пруит.
– Я там был много раз. В общей сложности прожил там пятнадцать лет. Работал в Нью-Йорке, копил деньги, потом уезжал во Францию и жил там, пока деньги не кончались. Естественно, все это было до войны. Когда началась война, переехал сюда. Решил, что уж сюда-то война не докатится. Ты согласен?
– Наверно. Но я думаю, когда мы влезем в войну, в Америке всюду будет одинаково.
– Меня не призовут, я уже слишком стар, – улыбнулся Хэл.
– Я не про это. Начнутся разные ограничения, строгости…
Хэл пожал плечами. У него это вышло очень по-французски.
– Одно время я серьезно подумывал принять французское гражданство. Франция – самая прекрасная страна в мире. Но теперь, – он улыбнулся, – теперь я даже рад, что так и не решился. Странно все это. Та атмосфера свободы, благодаря которой там так приятно жилось, в конечном итоге привела la belle France[27] к катастрофе. – Хэл улыбался, но, казалось, он еле сдерживает слезы. – Таков, наверное, закон жизни.
– Короче говоря, как ни крути, а все равно останешься внакладе, да? – Пруит почувствовал, что выпивка
