– Кто он? – спросила Жоржетта.
– Да так, один солдат… Был у нас в тюрьме начальником охраны.
– Ладно, – сказала Жоржетта. – Пойду-ка я сварю крепкий бульон. Тебе надо набираться сил.
Альма смотрела ей вслед, пока Жоржетта не поднялась по трем ступенькам и не исчезла в кухне.
– Ты
Пруит кивнул:
– Да.
– Я так и подумала. Поэтому ты и пришел ко мне?
– Я хотел вернуться в гарнизон, чтобы не догадались. А к тебе думал съездить потом, когда все уляжется.
– И давно ты из тюрьмы?
– Девять дней. – Это выскочило автоматически, ему не надо было подсчитывать в уме.
– Больше недели, – сказала она. – Даже не позвонил. Мог хотя бы позвонить.
– Боялся, настрой пропадет. – Помолчав, он улыбнулся: – Да и не хотел рисковать. У тебя из-за этого звонка могли быть неприятности. Ну и, конечно, даже не думал, что не смогу вернуться в роту. Кто же знал, что он меня так пырнет?
Но Альма не находила в этом ничего забавного.
– А Тербер разве с тобой не виделся? Я его просил.
– Виделся. Он заходил в «Нью-Конгресс». Тогда только и узнала, что ты в тюрьме. Если бы не он, так бы ничего и не знала. Мог бы хоть письмо написать.
– Я письма писать не умею. – Он замолчал и поглядел на нее.
– Ну, если не умеешь, то конечно…
– Скажи, а Тербер… – начал он, но осекся и опять замолчал.
Она ждала, что он договорит, и на лице ее преступило презрение. Но он продолжал молчать.
– Что Тербер? – не дождавшись, сказала она. – Тербер вел себя как настоящий джентльмен, если ты об этом.
Пруит неопределенно кивнул, не отводя от нее взгляда.
– Очень был вежливый, внимательный, – начала перечислять она, – все очень сдержанно, достойно. Как истинный джентльмен.
Пруит попытался представить себе Тербера в роли истинного джентльмена.
– Гораздо тактичнее, чем многие другие мужчины, – подчеркнула она.
– Да, он приличный мужик.
– Без сомнения. Прекрасный человек.
Пруит стиснул зубы, сдерживая то, что готово было сорваться с языка.
– Ты не знаешь, каково оно в тюрьме, – сказал он, хотя собирался сказать совсем другое. – Там незнамо что в голову лезет. Четыре месяца и восемнадцать дней! Каждую ночь лежишь один в темноте и чего только не напридумаешь.
Презрительное выражение сошло с ее лица, она ласково улыбнулась, прося прощения. Улыбнулась, как совсем недавно, той новой, незнакомой ему улыбкой: материнская, заботливая, нежная, почти счастливая, улыбка была полна бесконечной доброты.
– Бедненький, сколько же ты всего натерпелся, – улыбнулась она, казня себя этой улыбкой. – Раненый, все болит, тебе сейчас главное покой, а я, дура, злюсь и гадости говорю. Знаешь… даже страшно сказать… я ведь тебя, наверно, люблю.
Пруит с гордостью смотрел на нее: профессиональная проститутка, думал он сквозь боль, злобно грызущую его бок, и гордился еще больше, потому что влюбить в себя профессиональную проститутку даже труднее, чем порядочную женщину. Немногие мужчины могут, этим похвастаться, гордо думал он.
– А поцеловать? – он улыбнулся. – Я вон как давно здесь лежу, а ты меня даже не поцеловала.
– Я целовала, – сказала Альма. – Но ты спал.
Но все равно поцеловала еще раз.
– Настрадался, бедненький, – нежно повторила она.
– Другим еще хуже пришлось, – глухо отозвался он, и перед ним опять всплыла знакомая во всех деталях, навсегда врезавшаяся в память картина: Склянка стоит, прижавшись носом к стене «спортзала»; а потом, по ассоциации, на месте Склянки он увидел Анджело Маджио.
– Думаю, с армией я завязал, – сказал он. – Возвращаться мне нельзя. Даже когда поправлюсь. Увидят сегодня, что меня нет, сразу догадаются. Начнут искать.
– Ну и что ты решил?
– Не знаю.
– Здесь ты по крайней мере будешь в безопасности. Тут никто не знает, кто мы. Так что, если хочешь,
