можешь остаться. – Она вопросительно подняла глаза на Жоржетту, которая как раз вышла из кухни с чашкой дымящегося бульона.
– Живи у нас, малыш, сколько хочешь. – Жоржетта усмехнулась. – Я не возражаю. Боялись, буду против?
– Мы об этом не говорили, – сказала Альма. – Но мы обязаны с тобой считаться. Так что подумай.
– Психованные мужики – моя слабость, – хмыкнула Жоржетта. – А законы… Много я с них имею, с этих законов? Бесплатный медосмотр по пятницам.
– Спасибо, Жоржетта, – кивнула Альма.
– Я теперь все равно что беглый каторжник, – предостерег Пруит. – В глазах закона я убийца.
– Образно говоря, хрен в глаза закону! – заявила Жоржетта.
Альме этот образ явно пришелся не по душе, но она ничего не сказала.
– Можешь сам сесть? – Жоржетта протянула ему чашку с бульоном.
– Конечно. – Пруит одним махом сбросил ноги с дивана и выпрямился. Перед глазами во влажной дымке заплясали горячие яркие точки.
– Дурак ненормальный! – сердито закричала Альма. – Хочешь, чтобы снова кровь пошла? Ложись, я тебе помогу.
– Я все равно уже сижу, – устало сказал Пруит. – Выпью бульон, а потом поможешь мне лечь.
– Теперь будем все время тебя им поить. – Жоржетта поднесла чашку с бульоном ему ко рту. – Скоро смотреть на него не захочешь.
– Почему же? Вроде вкусно, – выговорил он между глотками.
– Подождем, что завтра скажешь.
– А завтра, – Альма улыбнулась, – сделаем тебе бифштекс. Большой хороший кусок мяса. Сочный, с кровью.
– И жареную печенку с луком, – подхватила Жоржетта.
– Натуральный бифштекс?
– Может, даже из вырезки, – сказала Альма.
– Кончайте, девочки, не дразните! У меня уже слюнки потекли.
Они обе смотрели на него с той же ласковой заботой, в их глазах он еще яснее видел любовь и почти неправдоподобную нежность.
– Что-что, а за больными вы ухаживать умеете, – улыбнулся он. – Как насчет сигаретки?
Альма прикурила сигарету и протянула ему. Сигарета была необыкновенно вкусной, даже вкуснее, чем та в переулке, потому что сейчас он мог курить, ни о чем не думая. Он глубоко затянулся, хотя дышать так глубоко было больно, и дым, пройдя в легкие, вроде бы приглушил злой огонь, вгрызающийся в бок.
Когда они помогали ему лечь, тоже было больно; а ведь сегодня только первый день, напомнил он себе. Подожди, каково тебе будет завтра. А послезавтра должно быть еще хуже. Но все же сейчас было не так больно, как после его героического жеста, когда он сбросил ноги с дивана и сел. А, к черту героизм, подумал он, позволяя себе вновь погрузиться в упоительную, расслабленную беззаботность, единственное приятное ощущение, когда болеешь.
– Все, порядок, – сказал он. – Шли бы вы спать, девочки.
– Чего уж теперь. – Альма улыбнулась счастливой улыбкой. – Всю ночь не спали, досидим до утра.
– Редкое это для вас развлечение – за больными ухаживать, – усмехнулся он. – Как для меня – болеть.
– А вот ты давай-ка засыпай, – строго сказала она. – Поменьше разговаривай. Тебе нужно отдыхать.
– Даже не хотите послушать про мою великую битву?
– Завтра все в газетах прочтем, – сказала Жоржетта.
– Это уж точно, доктор. – Он улыбнулся.
– Думаешь, заснешь? – спросила Альма.
– Конечно. Мне только глаза закрыть, и я готов.
– Если хочешь, могу дать снотворное.
– Не понадобится.
Они потушили свет, оставив только ночник на столике у дивана, и в темноте вернулись на прежние места, только на этот раз в кресло села Альма, а Жоржетта устроилась в шезлонге.
В углу гостиной на кафельном полу возле трех ступенек, поднимающихся к двери кухни, все так же поблескивал радиобар, проигрыватель по-прежнему стоял на столике возле этажерки с пластинками, и три ступеньки по-прежнему вели к стеклянным дверям, за которыми открывалась сказочная веранда над долиной Палоло. Он слышал в темноте их дыхание – ровное, мерное, оно успокаивало, ободряло его – и пытался подладиться к зудящей в боку боли. А что, в этом есть даже что-то приятное, будто вернулся из дальних странствий домой. И если он не заснет, тоже не беда. Прекрасно уже то, что он лежит здесь и видит все это, ничего больше ему не надо. Прямо как на гражданке, честно! И он еще долго не засыпал, лежал в темноте и не шевелился, чтобы не потревожить их сон.
Но наутро, проснувшись от тянущей глухой боли, потому что на второй день всегда болит сильнее, он не
