– Вождя Чоута.
– Конец света! – Тербер был счастлив.
Лысый не преминул использовать временное затишье в свою пользу:
– Так что понимаешь, мне узнать было неоткуда. Кто бы допер, что Чоут отметит его как присутствующего? Ты бы допер, старшой?
– Куда мне, – сказал Тербер. – Не допер бы, конечно.
– А Чемпу Уилсону его взвод до фонаря, ты же знаешь. Он и так ни на чего не обращает. А когда тренировки – особенно. Так что сам видишь, я тут не виноват.
– Да-да, – кивнул Тербер. – Конечно. Ладно, еще что новенького?
– Пожалуй, все, – кротко сказал Лысый и поднялся со стула. Когда в силу обстоятельств ему приходилось сидеть на стуле, казалось, что он чувствует себя не в своей тарелке. – Не возражаешь, если я до обеда отдохну?
– Отдохнешь?! – взорвался Тербер. – А с чего ты так устал? Чем ты заслужил, чтобы я тебя отпускал на полдня?
– А чего? – Лысый был невозмутим. – Можно сказать, уже почти двенадцать. Пока переоденусь, пока до поля дойду… Строевая, можно сказать, уже и того, кончится. – Он задержался на пороге и загадочно посмотрел на Тербера. – Да, – сказал он, будто только что вспомнил, – тут вот еще какая штука… Ты газеты утром видел?
– Я газеты не читаю, ты отлично знаешь.
– В общем… – Лысый продолжал смотреть на него. – Толстомордого убили. Знаешь такого? Джадсон. Был в тюрьме начальником охраны – да ты его знаешь. Нашли позавчера утром. Возле «лесной избушки». Его кто-то в переулке прирезал.
– Понятно. Ну и что?
– Я думал, ты его знаешь.
– Первый раз слышу.
– Я думал, знаешь.
– Нет, не знаю.
– Выходит, я ошибался, – сказал Лысый.
– Выходит, так.
– Тогда вроде все. Я тебе сказал, что Галовича поперли?
– Сказал.
– Тогда все. Так как, отпустишь меня до обеда? У меня дома кран текст, починить надо.
– Вот что, Доум, – сказал Тербер официальным голосом и набрал в легкие воздуха. Он помнил, что новый писарь Розенбери сидит у картотеки и все слышит. – Я не знаю, чем набита твоя дурацкая башка, но ты не ребенок и служишь в армии давно, должен понимать: если солдат ушел в самоволку, писать в сводке, что он присутствует, нельзя. Такие номера не проходят. Даже в авиации. Всплывет обязательно. Я за свою жизнь перебывал в разных ротах, бывал и в таких, где порядка ни на грош. Но чтобы человек за две недели развалил все до основания, это я вижу впервые. Не знаю уж, как ты на строевой, может, там ты такой орел, что впору в генералы произвести, но как временно исполняющий обязанности первого сержанта ты – дерьмо. Тебе за это даже РПК много. Ты – ноль! За две недели столько навалял, что мне теперь и за два месяца не разгрести.
Он замолчал, переводя дыхание, и посмотрел на Лысого, продолжавшего невозмутимо стоять в дверях. Надо бы добавить еще что-нибудь этакое, покрепче, подумал Тербер, а то жидковато.
– Одно тебе могу сказать: сколько служу в армии, такого раздолбая на месте старшины не видел ни разу, – заключил он. Нет, не прозвучало, слабо.
Доум молчал.
– Ладно. Чего стоишь? Проваливай. Можешь до обеда гулять, все равно от тебя толку как от козла молока.
– Спасибо, старшой, – сказал Лысый.
– Катись к черту, – огрызнулся Тербер, сердито глядя ему вслед. Задев широченными плечами за оба косяка и почти коснувшись головой притолоки, Доум вышел из канцелярии. Лысый Доум, муж толстой, неряшливой, сварливой филиппинки, отец целого выводка сопливой темнокожей ребятни, тренер одной из худших за всю историю полка боксерской команды, сержант строевой службы в одной из самых завалящих рот. Старый солдат с восемнадцатилетним армейским стажем и с жирным брюхом от выпитого за восемнадцать лет пива, солдат, обреченный из-за своей темнокожей семьи до конца жизни служить только за границей. Человек, который, старательно проводя предписанную Динамитом профилактику, возглавил жестокую травлю Пруита и который сейчас так же старательно пытается его прикрыть, когда тот совершил убийство и не возвращается из самоволки. Себе-то Доум, вероятно, объясняет это какой-нибудь сентиментальной ерундой вроде того, что, мол, в роту после призыва поднавалило много новеньких, того и гляди, начнут верховодить, а стало быть, мы, «старики», должны быть заодно. И, глядя, как он выходит, Тербер словно воочию увидел опутавшую всю роту разветвленную сеть молчаливого заговора – ничего в открытую, ничего вслух, все вдруг точно ослепли, никто ничего не видит и не знает, и бороться против этого все равно что биться головой о стенку.
Если, конечно, ты
Что ж, подумал он, значит, он все-таки решился. Терпел, терпел, а потом – раз! – и готово. Ты же сразу понял, что он этим кончит.
– Розенбери! – заорал он.
