лет…
Наташа не всегда понимала мужа и наловчилась самой себе объяснять, что это разница в возрасте виновата. Сейчас тоже его молчание казалось очень странным. Она вздохнула — с ним творилось что-то совсем нехорошее, а она была бессильна помочь.
Корнейчук не просто предложил ей навестить мужа — сказал об этом, как о деле решенном. Конечно, у них там свои тайны, лучше вопросов не задавать. Поэтому Наташа просто поцеловала Алексеева в висок, чтобы он понял: она с ним и будет с ним до конца. Остальное не имеет значения.
— Как Маринка? — спросил Алексеев. — У бабушки. Привет тебе передает. Тройку по математике она исправила, послезавтра у нее концерт. Наташа говорила так спокойно, будто не узнала на собрании о космическом агрессоре, который с каждой минутой был все ближе и ближе, висел над головой где-то рядом с тонким полумесяцем.
Вдруг до Алексеева дошло — те ужасы, которыми озадачил Корнейчук всю экспедицию, не дошли ни до ума, ни до сердца женщины, она просто знает, что муж справится с ситуацией, не может он не справиться, потому что у него есть Наташа и Маринка. Тот, кто должен защищать своих, отступать не имеет права — конечно, если он мужчина. А в этом за десять лет совместной жизни Алексеев не дал повода усомниться.
— Пусти-ка, — сказал он. — Что это мы тут сидим? Ты как прилетела, наверное, и не поела толком. — Страшно есть хочу, — призналась жена. — Димка там целую сковородку мяса нажарил, наверное, ребята все уже смолотили. Алексеев, словно на экране, увидел их всех за этой сковородкой — ребят, виноватых лишь в том, что у них открылась совершенно непонятная способность, и потому обреченных первыми принять удар. Наверняка Корнейчук не сказал всей правды, а если сказал — то так, что они не поняли, и потому они жизнерадостно жуют, пьют горячий чай, травят анекдоты и подкалывают деда Букина, чтобы вспомнил первую мировую.
— У нас морозилка забита под завязку, будет тебе мясо, — пообещал Алексеев и первый начал спускаться по узкой лесенке вполоборота, чтобы подать Наташе руку.
8 июня 2013 года
До последней минуты не знали, кто полезет в танк, а кто — в кузов грузовика.
Это был довольно опасный эксперимент. В ту самую минуту, когда поплывет перед глазами наблюдателей легкая пелена и очертания танка пойдут волнами, идущий за ним, словно на буксире, грузовик должен аккуратно притормозить, удерживая танк дюжиной стальных тросов. Теоретически он вместе с грузом весит раз в восемь больше танка и не должен впустить его в туннель. А что выйдет практически — одному богу ведомо.
Механик-водитель Гена держал четыре шлема и объяснял маленькому Лёнечке, для чего танкисту этот головной убор.
— Тут же нет амортизации, как тряханет! — А чего тряханет? — спорил Лёнечка. — Дорога, как асфальт. — Он на то и танк, чтобы бегать по бездорожью. В общем, без шлема нельзя, и все тут. — А можно, я туда залезу? — Валяй. Он подсадил мальчишку на броню, и Лёнечка остановился, выбирая один из двух открытых люков. Наконец выбрал командирский, скрылся в нем и внутри завопил от восторга.
Подошли Корнейчук и Алексеев. На шее у Корнейчука висели наушники с микрофоном. Все, кто сидел, встали, курящие избавились от сигарет.
— Пойдут Владик, Сева и я, — распорядился Алексеев. — Гена, давай сюда шлем. — Не дури, — одернул его Корнейчук. — Грохнешься там в обморок — что с тобой делать будут? — Не грохнусь, я стимуляторами накачался. И видишь, я весь в датчиках. — Перестань выяснять отношения со своей совестью, — громче, чем следовало бы, приказал Корнейчук. — Пойдут Мартынов, Гончаренко и Бережков. Гена, проинструктируй их живенько… — Нет. Мартынов, Гончаренко и я. Корнейчук вздохнул и очень выразительно вкрутил воображаемый винтик себе в висок. Алексеев взял у Гены шлем. В юности он служил в танковых войсках и даже сразу признал гусеничную реликвию — Т-55. Вспомнив последние полковые стрельбы, он усмехнулся: сейчас внутри куда как просторнее, нет сорока трех распиханных по креплениям снарядов…
Танк был в упряжи из тросов, расстояние между ним и грузовиком — метра четыре, не больше, рискованное расстояние, но команда специалистов, которых удалось понадергать из закрытых институтов, решила, что для эксперимента это в самый раз.
Корнейчук встал в сторонке и наблюдал, как гипнотизер Шварц проводит какой-то последний инструктаж, как Алексеев первым лезет в люк, как выставляет наружу Лёнечку, как ловко исчезает в люке Гена. Потом надел наушники и выдвинул прямо к губам микрофон.
— Объявляю готовность «два». Наблюдатели на вышках? — Есть, есть, — вразнобой ответили далекие голоса. — Корепанов? — Есть, — отозвался наблюдатель с зависшего над полигоном вертолета. — Лаборатория? — Есть, есть, есть… — откликнулись специалисты, сидящие каждый перед своим монитором. — За рулем? — Есть, — хором сказали шофер грузовика Витя Гайдук и Боцман. — Готовность «один». Алексеев? — Готов. — Пошел! Танк двинулся чуть раньше грузовика, тросы натянулись. — Сейчас еще рано, — они не вошли в этот, как его, ну… — Лёнеч ка, забыв ученое слово, смутился. — Давайте вон туда отойдем, оттуда лучше видно.
Мальчик очень обрадовался новому человеку, который еще ничего тут не знал и не понимал, поэтому был идеальным слушателем. Корнейчук же ощущал дистанцию между собой и экспедицией, это была совершенно необходимая дистанция, сокращать которую незачем, и малолетний гид пришелся кстати.
Если глядеть с косогора, было похоже, будто танк тащит по проселочной дороге огромный карьерный грузовик, и это смахивало на игру — не бывает же в действительности, чтобы танки за собой грузовики таскали. Да к тому же солнце разгулялось, вдруг весь мир провалился в лето, захлебнулся летом, ошалел от лета. Не мог он погибнуть, этот мир, где у ног цветет земляника!
Землянике-то что, подумал Корнейчук, люди вымрут, динозавры народятся, а она все так же будет цвести, и стрекозе вон тоже ничего не угрожает, кому она нужна, эта стрекоза…
За полчаса до начала эксперимента он запросил сводку. Американцы выстрелили по противнику дважды. У того была какая-то особенная система защиты — ракеты не долетели до цели, взорвались в километре от рубки корабля, если там была именно рубка. Выходило, что не только незваные гости объявили Земле войну, подбив зонд, но и Земля им войну объявила. Заранее проигранную, потому что техника у этих господ знатная и с антивеществом они балуются запросто — как иначе объяснить и скорость, и стремительное по космическим масштабам торможение? При другом топливе так не выйдет. Уже всем ясно, что никакой это не дейтерид лития.
Лёнечка тянул задумчивого дядьку все выше и выше по косогору — чтобы видеть, какие чудеса произойдут с танком и грузовиком за поворотом. Больные ноги Корнейчука страх как не любили подъемов. Но он вскарабкался на самый гребень и встал там рядом с Лёнечкой, по пояс в кустах.
Зрелище оказалось не таким уж страшным и даже не мистическим, как выразилась Анна Петровна Залесская. Действительно, воздух вокруг танка пошел рябью, зеленое пятно рассыпалось на мельтешащие точки, точки растаяли.
— Вот, вот, смотрите! — кричал Лёнечка. — Гайдук, тормози нежненько, — приказал в микрофон Корнейчук. — Есть тормозить. Корнейчук не видел, как натянулись тросы. Они не могли порваться — танк с экипажем весил в восемь раз меньше огромного грузовика, а количество тросов рассчитали с таким запасом, что мама-не-горюй. Сейчас огромный вес карьерного грузовика противостоял загадочной воле трех членов экипажа.
Грузовик стоял — и тем не менее вплывал в пятно мельтешащих точек, в белесое пятно, по которому прошли быстрые волны. И не стало машины, которая весила более трехсот тысяч тонн. Пропала, растаяла!
— Так… — сказал Корнейчук. Было ли это удачей? Было — в том сомнительном случае, если и танк, и грузовик исчезнут навсегда. Но даже если это чудо произойдет — как поставить причуду мироздания на службу людям? Как прицепить хоть какую консервную банку, в которой сидят оставшиеся «исчезальщики» — Дима Веревкин, Андрей Ермолин, Иван Онуфриевич, Сергей Бережков, — к космическому кораблю невообразимой величины?
Что-то придумывали японцы, что-то изобретали индусы. В прессу уже просочились сведения о
