***
— Хотя.. по поводу всех этих «зрелый – незрелый». Иногда так устаёшь от собственного старческого лукавства, которое не просто белыми нитками – оно ж корабельными канатами уже прошито, а мы всё что- то из себя изображаем. Знаешь, я недавно на рынке говорю одному мужику: что это у вас написано – «молодая картошка»? Дураков всё ищете? За версту же видно, что старая! А он мне: да какая старая, слушай, э? Ей же года ещё нет! Во! Вот так и мы с нашим возрастом, в точности… А Димка этот мне тоже недавно говорит.... сам ещё дитё дитём, а туда же: ах, в молодых девушках, в них никакого же интересу, они же зеленые, незрелые... все такие, типа, однозначные, без шарма, без пикантности.. то ли дело зрелые женщины… зрелый плод – в нём же всё многообразие вкусов и оттенков! Я говорю – да? Ты так думаешь? Ну, говорю, это ты, дорогой мой, кабачки не пробовал готовить!
***
— Слушай! А вот когда ты совсем, совсем маленькая была – тебе какие мужчины нравились?
— Честно говоря, когда я совсем маленькая была, я об этом вообще не думала.
— Ну, ты даёшь! А когда же об этом ещё думать-то?
***
— Скажи мне, только честно – у меня с годами очень испортился характер? За собой же ведь не замечаешь… думаешь, что ты всё такая же, как раньше. А за другими я, знаешь, очень даже стала это замечать. Как с возрастом человек меняется –это же ужас просто! Замыкается в себе, такой раздражительный становится, неприступный. На критику начинает жутко болезненно реагировать, фыркать всё время. Или, например, может взять и ни с того, ни с сего все обои в коридоре в клочья разодрать. Или взять – залезть в шкаф и там все вещи пометить. Хотя раньше он себе этого в жизни не позволял!
***
— Так вот, подумаешь, интересно: почему мы такие несчастные? Почему мы так боимся, что нас бросят – даже если нас ни разу в жизни никто никогда не бросал? Знаешь, в детстве я больше всего боялась, что от нас папа уйдёт. Потому что откуда-то я твёрдо знала, что папы рано или поздно обязательно уходят. Такой уж у них закон природы. И вот я приходила к папе, залезала к нему на колени и просила его: ты, когда соберёшься нас с мамой бросить, то скажи мне заранее, чтобы я подготовилась. Он, бедный, так пугался каждый раз, так расстраивался. Убеждал меня, клялся, что никогда нас не бросит, ни за что на свете. А я сидела у него на коленях и думала: какие же эти взрослые всё-таки трусы! Нет бы взять и честно сказать правду, чтобы всем было легче… так нет, они ещё кривляются чего-то, мозги нам пудрят, как будто мы маленькие! Как будто мы в жизни уж совсем ничего не понимаем! Ну, вот. Я выросла, папа так от нас никуда и не сбежал, я вижу – нет, видно, уж и не соберётся… и стала тогда к Витьке своему приставать. Типа, если ты соберёшься нас с Куськой бросить, то скажи заранее, чтобы мы были готовы. Он так устал от этой моей фигни, что даже обижаться перестал… И с Богом у меня – такой же идиотизм, представляешь? Уж казалось бы – Он-то точно никуда от нас не денется! А я иногда сижу так вот у окошка, смотрю на звёздное небо, на НЛО там всякие... и такой чего-то мандраж начинается, причём на пустом же месте… И говорю Ему: если, типа, ты уже на нас рукой махнул и давно другими делами занимаешься, а мы, тут, типа, кувыркайся, как получится… то хоть скажи же об этом! А то что мы, как дураки, всё : услышь нас, Господи! услышь нас, Господи! Не хочешь нас слушать – так и скажи, мы поймём… Так вот, сижу и говорю ему всё это, как дура, представляешь? Вот Он, наверное, думает: блиииин!
2007/09/08
Километрах в трёх от нашей деревни есть лес, а за лесом – пролесочная дорога. Это Туська так её называет – «пролесочная». На самом деле это даже не дорога, а тропа, которая в прежние, пешеходные времена, была узенькой, серой, как мышиный хвост, и едва заметной в траве, а теперь, разъезженная колёсами, раздвоилась, расширилась и покрылась мелкой тёплой пылью с примесью хвои и раздавленных цветков папоротника. Я не знаю, кто и куда ездит по этой дороге на машинах. Потому что ездить по ней, собственно, некуда – она никуда не ведёт. Во всяком случае, мне ни разу не удавалось по ней куда-то прийти, хотя я не один раз пыталась это сделать. Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что это Дорога Никуда. Наоборот – вполне возможно, что это как раз-таки Дорога Туда. Просто мне ни разу не представился случай в этом убедиться – сколько я ни ходила по ней, она всё не заканчивалась и не заканчивалась, и каждый раз я, отчаявшись прийти по этой дороге Куда-То, вспоминала, что мне, в общем-то, Никуда И Не Надо, и, вспомнив об этом, совершенно успокаивалась.
Зато по ней несказанно хорошо проходить Мимо Чего-Нибудь, особенно в начале осени. Когда в полях, мимо которых она ведёт, потихоньку преет собранная в скирды солома, бегают мыши и крепко матерятся грачи, а в лесах опадает листва и остро пахнет мокрыми лисичками и дикими яблоками. Говорят, что здешние лесные яблоки гораздо вкуснее иных садовых, но я их не пробовала, потому что слышала от кого- то, что в сентябре в лесу особенно много змей, и без резиновых сапог туда лучше не соваться, а в сапогах – тоже лучше не соваться. Особенно за яблоками. Поэтому я и не суюсь.
Один-единственный раз мне всё-таки удалось по ней Куда-То Прийти, и то я не уверена в том, что это было на самом деле. В тот день я особенно долго по ней шла и уже к сумеркам набрела на какую-то незнакомую деревню.
Деревня была маленькая, тихая, вся пропахшая дымом, вянущими лопухами, керосином и тёплыми лепёшками. Дорога, против своего обыкновения, не огибала её, а вела прямо к ней, уходя под странного вида арку или ворота, состоящие из трёх грубо обтёсанных жердин: две по бокам, а одна – сверху. Притом, что никакой ограды вокруг деревни, разумеется, не было, эти ворота смотрелись особенно загадочно, и почему-то не очень хотелось через них проходить. Возле ворот, на перевёрнутом ведре, сидел крепкий осанистый мужик лет пятидесяти, с ухоженной полуседой бородой и обширной гладкой лысиной, и перебирал картошку. У пояса его я увидела громадную связку ключей всевозможных размеров и калибров. Чуть в стороне двое молодых веснушчатых парней с длинными, как у толкинистов, волосами, чистили колодец. Я мельком удивилась тому, что для такого дела они вырядились в белоснежные свитера красивой узорной вязки, а также тому, что, работая, они не делают перекуров и совершенно не матерятся. Где-то в глубине деревни бормотало и играло радио и пели подгулявшие коты.
— Ну, чего встала-то? – спросил мужик, отвлекшись на минуту от своей картошки и смерив меня весёлым, но ничуть не насмешливым взглядом. – Проходить через ворота будешь или как?
— А что, - с холодом в коленках отозвалась я, - разве и мне можно?
— Ну-у… это уж тебе самой решать, - философски заметил мужик и кинул в корзину ещё одну картофелину. Радио в глубине деревни стихло, и теперь было слышно только, как скрипит колодезная цепь и попеременно, то в одном, то в другом дворе, мычат коровы. Я вдохнула полной грудью нестерпимо вкусный запах дымной вечерней свежести, ежевичных лепёшек и молока, закашлялась и прижала локтем тяжелое, как чугунный колокол, сердце
— Ладно, - сказал мужик, взглянув ещё раз мне в лицо. – Иди-ка ты, дочка, домой. Нечего тебе одной бродить по глухим местам… вон, гляди, уже темнеет. До дома-то далеко, поди? Ты из какой деревни?
— Из Тимашова, - вздохнула я.
— Надо же! – удивился мужик. – Я даже не слыхал. Это где ж такая? Ребята, вы слыхали про такую?
Парни, чистившие колодец, охотно оторвались от своего занятия и отрицательно помотали
