головами.
— Не может быть, чтобы не слыхали, - сказала я. - Там у нас как раз за деревней гороховое поле. Как время пришло, к нам даже из Вязовни приезжали горох воровать.. а Вязовня – это знаете, за сколько километров?
— А-а, горох! – парни переглянулись и понимающе просветлели лицами.
— Вижу, что знаете, - ехидно сказал мужик и покачал головой.
— А чего? – с ясной улыбкой отозвался один из парней. – Ну, горох. Не яблоки же.
— Если не яблоки, значит, по-вашему, можно? И что мне только с вами делать, ума не приложу… Ладно. Раз знаете дорогу, то идите, проводите женщину.
— Я её вчера провожал, - тут же заявил один из парней.
— Не ври, ты даже не знал, кто она и откуда, - тут же поддел его другой.
— Ладно, хватит вам, - нахмурился мужик. – Ну и что же, что вчера провожал? И сегодня проводишь, не переломишься. Иди, дочка, с Богом, не бойся. Они за тобой присмотрят, ничего. Иди.
И я пошла. Обернувшись по пути, я увидела, как в лучах заходящего солнца сияют пыльным золотом ободранные ворота, а наверху, на перекладине, сидит пожилая белая курица и дремлет, распушив перья и запихнув голову под крыло.
2007/09/11 дети
Дети и компьютеры
ТУСЬКА. А конец света – это не больно ведь совсем. И не страшно, по-моему. Это – знаешь, как будет? Сперва всё станет серенькое, серенькое… Не разноцветное, как сейчас, а такое… серенькое, в общем. А потом – раз! – и всё потухнет.
ОТЕЦ. Насовсем потухнет?
ТУСЬКА. Нет. Потом опять включится. Музыка заиграет и всё включится. И люди, и собаки, и кошечки, и подъезды тоже… И опять всё будет сначала.
ОТЕЦ. А если не включится?
ТУСЬКА (уверенно). Включи-ится! Работать же всё равно надо, никуда не денешься.
ОТЕЦ. Кому – надо?
ТУСЬКА.( с досадой) Ну, я не знаю. Ты же сам всегда говоришь: надо работать, никуда не денешься…
И я вдруг понимаю, что означают эти её аллегории. Каждый вечер она специально прибегает посмотреть, как отец выключает свой ноутбук. И, затаив дыхание, смотрит, как пламенно-жёлтый осенний сад на мониторе разом блекнет, выцветает и некоторое время ещё висит в воздухе в смутной чёрно-белой гамме, а потом резко пропадает из вида. А на следующий день компьютер включают, и всё повторяется снова. Что поделаешь – надо работать.
***
КОСТИК. Дурацкий стих какой-то, ничего не понятно! Мам! Можно, я не буду его учить?
МАТЬ. Тебе лишь бы не учить… Что непонятно-то? Всё здесь понятно, не выдумывай.
КОСТИК. Ничего не понятно! Прямо с первого куплета чушь какая-то. Во-первых, почему эти дети, которые в избу прибежали, зовут «тятя, тятя»? Это они дядю зовут, просто «д» не выговаривают? И если дядю, то почему тогда написано: «второпях зовут отца»? А во-вторых, почему тут «сети», а не «Сеть»?
МАТЬ. Коська! Это же они не про Интернет вовсе! КОСТИК (с глубоким недоумением) А про что?
2007/09/13 всякая ерунда
Возвращаясь из Парикмахерской
Я очень люблю ходить в парикмахерскую. Это всё равно, что ходить в поход за Граалем. Всякий раз отправляешься в него, опьянённый верой в успех, и чем абсурднее твоя вера, тем больше она пьянит и кружит голову. И всякий раз думаешь, что уж вот теперь-то всё получится, и ты его непременно найдёшь. И мир преобразится вместе с тобой, и засияет застенчивой, неземной красотой, как только ты возьмёшь его в руки.
Не знаю, как у кого, а у меня, когда я гляжусь в зеркало на выходе из парикмахерской, всплывает в памяти фраза из какого-то школьного сочинения: «Большая, изуродованная голова Кутузова больше дремала, чем находилась в движении». Впрочем, если задуматься, в этой ассоциации есть даже что-то лестное. Я прижмуриваю один глаз – не столько ради довершения сходства, сколько для того, чтобы больше не видеть Головы В Зеркале, и с лёгким сердцем покидаю парикмахерскую.
Вечерний трамвай, на котором я возвращаюсь домой, почти пуст. Позади меня кто-то вздыхает, всхлипывает и канючит тонким голоском:
— Никогда мне ничего не разрешаешь, никогда. Такой котёночек хорошенький! Породистый, пушистый. И недорого совсем. Мам! Ну, давай возьмем! Ну, пожалуйста!
— Я сказала – нет, значит – нет.
— Господи, мам, ну, почему ты такая, а? Ну, почему ты меня никогда не понимаешь? Ты же просто не хочешь меня понять, и всё! Тебе лишь бы по-своему…
— Не ной, я тебе говорю! Ишь, расхлюпалась… от людей совестно!
— Совестно тебе, да? А мучить меня не совестно? Никогда ничего не разрешаешь, никогда! Персидский котёнок.. морда плоская… черепаховый… я всегда такого хотела! Мам! Ну, давай возьмём, а?
— Ты прекратишь капризничать или нет? Котёночек какой-то! Выдумала тоже – котёночек! Ты возьмёшь, а мать за ним убирай, да?
Я осторожно оборачиваюсь назад. На скамейке за моей спиной сидят две аккуратные старушки в одинаковых платках. Младшая, на вид лет семидесяти, обиженно сморкается и смотрит сквозь сердитые слёзы на ту, которой на вид лет девяносто. Та отвечает ей ледяным взглядом и поджимает и без того сильно ввалившиеся губы.
На другом конце трамвая, на самой дальней скамейке – тоже мать и дочь, только помоложе: дочке лет десять, а маме около тридцати. У этих, напротив, полная идиллия: мать читает вслух рекламу из глянцевого журнала, а дочь болтает ногами и комментирует
— Смотри, тут ещё про пластические операции… Вахтанг Цусидзе-Цопе. Все виды пластической хирургии…
Девочка кивает головой и скандирует, отбивая ритм:
Вахтанг Цусидзе-Цопе
Ваш нос приставит к…
— Прекрати сейчас же! – смеётся мать. – Хулиганка!
