стекла отмечал место, где «триумф» съехал с дороги. Дюваль перелез через насыпь там, где была смята трава, и спустился на песчаный берег. Машина аварийной службы оставила на сыром песке глубокие колеи. Повсюду, до самой кромки воды, земля была усеяна отпечатками чьих-то ног. Дюваль подошел вплотную к реке, подобрал сломанную ветку и забросил ее далеко-далеко. Волны подхватили ветку, и она поплыла вниз по течению.
Он опустил пальцы в воду. Она показалась ему холодной. Закурил сигарету, на секунду зажал в руке зажигалку. Ладно. Он все видел. И что теперь?..
Теперь начнется долгое ожидание. В какой-то из извилин мозга Вероники постепенно отмирали клетки, лишенные притока крови. Его жизнь повисла на волоске столь тонком, что его и не различишь без микроскопа. Каждый миг мог изменить его судьбу. Сколько же продлится эта чудовищная игра? Он выбрался на дорогу и сел в машину. Вернувшись в гостиницу, немедленно позвонил в больницу.
— Состояние больной без перемен, — заверила его сестра. — Не тревожьтесь, мсье Дюваль.
«Завтра, — решил он, — принесу ей цветы. Так бы, наверное, и поступил настоящий муж. А ее любовник… что-то он поделывает?»
Глава 7
Каждый день около полудня Дюваль шел в больницу. В приемной старшая сестра рассказывала ему о состоянии больной: «Ночь прошла спокойно…» — или: «Пока еще держится температура…», «Вчера она пришла в сознание. Ей колют транквилизаторы». Иной раз он встречался с доктором Пелетье, когда тот шел завтракать после утренних операций. Доктор всегда отвечал уклончиво, не вдаваясь в подробности. Торопливо упоминал об артериографии, фибринализе, тесте Берштейна. Дюваль ничего не понимал. «Все не так уж плохо, — заключал доктор. — Но травма очень тяжелая. Никаких волнений, никаких переживаний… Ваша жена получила серьезные ранения». Дюваль приоткрывал дверь в палату. Он смотрел на больную лишь издалека.
— Можете подойти поближе, — говорила ему Жанна, сиделка, которая ухаживала за Вероникой.
— Нет-нет, — отказывался Дюваль. — Доктор ведь сказал: никаких волнений.
— Да она же спит.
— В другой раз. Ей что-нибудь принести?
— Нет, пока ничего не надо. В чемодане лежало белье. Я убрала его в шкаф.
— Спасибо.
— Через несколько дней, когда она начнет подниматься с постели, ей понадобится халат.
— Подниматься? Как, уже?
— Ну да. Конечно, ходить бедняжка не сможет.
Дюваль удалялся на цыпочках. Он вовсе не стремился взглянуть Веронике в глаза. Он понимал, что вскоре ему придется сидеть у изголовья жены, говорить ей ласковые слова, окружать ее заботой, потому что рядом будет Жанна, а Жанна — славная девушка, пухлая и сентиментальная, искренне жалевшая несчастных супругов. «Еще три дня, — говорила она, — и повязку снимут. Вы увидите ее такой, как прежде. Такая радость! Как я вас понимаю! Она, верно, была чудо как хороша! Ведь я за ней ухаживаю и могу сказать, что в жизни ни у кого не видела такой прекрасной фигуры!» Ему хотелось пожать плечами; вместо этого он сжимал кулаки и печально улыбался, вздыхал, стараясь не переиграть, и, едва выйдя из больницы, спешил выпить немного коньяку, чтобы прошел побыстрее еще один нескончаемый вечер. Он пытался растянуть подольше самые простые дела: к примеру, без конца переписывал заявление в страховую компанию, мучительно колебался, выбирая халат и откладывая покупку на завтра, звонил мсье Жо… «Да, жене уже лучше, но все же стоит подыскать кого-нибудь на мое место…» А после? Оставались долгие часы, которые надо было как-то прожить… Он прогуливался по берегу Луары, смотрел на рыболовов, бесконечно пережевывая одни и те же мысли: «Даже если она и не сможет говорить, то все равно найдет способ выразить свое отношение — сказать «да» или «нет», пошевелив пальцами или закрыв глаза… И уж сумеет дать им понять, что не желает меня видеть…» Иногда он под каким-либо предлогом звонил в больницу. Жанну подзывали к телефону.
— У нас все по-прежнему. Она начинает понимать, что ей говоришь, но ее реакции заторможены под действием лекарств.
— Она уже пыталась что-нибудь сообщить?
— Пока нет.
— Но она хоть знает, что она в больнице? Сознает, что с ней случилось?
— Вероятно, да… Спокойной ночи, мсье Дюваль. Не надо так беспокоиться.
Ничего себе спокойная ночь, когда над крышами с криками вились стрижи, а на террасах кафе толпились туристы! Дюваль, не разбирая пути, бродил по улицам. Иногда он останавливался и говорил вслух: «Да плевать мне на все на это! Плевать!» Он забывал все: Веронику, письмо, собственный страх! Ведь он богат! И уж эту единственную отраду у него никто не отнимет! Это его болеутоляющее, его морфий! Подобная перемена настроения ненадолго приносила ему облегчение и придавала сил, чтобы дожить до заката, когда все небо на горизонте расцвечивалось волшебными красками. Зарево отражалось в водах Луары. Он облокачивался на парапет. Вечерний покой наполнял его сердце. Когда загорались фонари, он шел ужинать, выбирая блюда, которые приходилось подолгу ждать, уходил последним. Через три дня ему вернут жену. Через три дня…
Он струсил. Перестал заходить в больницу. По телефону объяснил сиделке, что ему нездоровится.
— Ах вы бедный! — посочувствовала ему Жанна. — Сразу видно, как вы извелись. Еще бы, такая беда! Зато, когда придете, вас ждет приятный сюрприз. Мадам идет на поправку. Сегодня утром она вышла из комы. Жара больше нет. Понятно, правая сторона у нее пока парализована. Но она уже похожа на человека. Больная, которая лежала вместе с нею, выписалась. Вы сможете побеседовать без посторонних. Я ее предупредила, что вы скоро придете. Я сразу заметила, как сильно она обрадовалась.
Идиотка! Да заткнется она когда-нибудь!
— Извините! — пробормотал Дюваль. — Я страшно устал.
— Лечитесь хорошенько и поскорей приходите к нам. Похоже, кое-кому не терпится вас увидеть.
У нее даже голос стал тягучим от жалости. Он яростно бросил трубку. Веронике не терпится его увидеть! Да это неподражаемо! Он сел в машину и доехал до ближайшего леса. Здесь к нему уж точно никто не пристанет. Долго бродил по лесу, стараясь успокоиться. Значит, мадам идет на поправку. Больше можно не опасаться самого худшего — это уже неплохо. Остается представить себе их встречу. Устремленный на него непримиримый взгляд, в котором всякий раз, как он потянется за ампулами или таблетками, отразится паника. Как только в его голосе послышится ласка, ее глаза тут же закроются. Эти сумрачные, подозрительные глаза даже здесь преследовали его, отныне они будут постоянно взывать о помощи…
К тому же одна рука у нее может двигаться — значит, стоит ему отвернуться, как она потребует бумаги и напишет черт знает что — сиделке, врачу, полицейскому… К счастью, это левая рука. Но если очень постараться — пусть даже у нее выйдут одни кривые палочки, она все же сумеет вывести шесть букв: «Убийца…»
Потому что в ее помутившемся сознании две аварии сольются в одну. К тому же скоро кто-нибудь из полицейских — а может, и сам старший сержант — заявится в больницу, чтобы записать показания пострадавшей. Предположения. Дикие мысли. Порождения больной фантазии… В роще стояла тишина; на тропинке, пахнувшей влажной землей и грибницей, плясали солнечные зайчики.
Дюваль вспомнил о любовнике. Он как-то упустил его из виду. Существует ли он на самом деле? Если да, то, вероятно, никак не поймет, что же стряслось с Вероникой. Вероника испарилась! Никогда он больше о ней не услышит; Как приятно было воображать измученного ожиданием мужчину, не знающего, куда податься, с нетерпением ждущего писем, чтобы наконец решить: «Она меня бросила! Вернулась к своему массажисту!» Дювалю так хотелось, чтобы не ему одному приходилось страдать, что он даже помолился: «Господи, пусть он и правда существует! Пятьдесят на пятьдесят! Каждому своя боль! И пусть он ищет ее подольше!»