последовал за ним, стараясь делать заметки.

Расшифровка. Третий день скачек На трибунах

Всеобщий хаос, заездов не увидеть, даже дорожек… и это никого не волнует. Огромные очереди к окошкам тотализатора, а потом люди стоят и следят за цифрами, мелькающими на большом, как поле для гигантского бинго, табло.

Два старика-негра обсуждают ставки:

— Ставь на нее, я точно знаю. — В одной руке стакан с виски, в другой — пачка банкнот.

Девушка управляет фургончиком, на футболке надпись: «Украдено в тюрьме „Форт Лаудердейл“».Тысячи тинейджеров, группа подростков поет «Let the Sun Shine In». Десять солдат охраняют американский флаг, а пьяный толстяк в голубой футболке (80-го размера) покачивается рядом с кружкой пива в руке.

Никакое спиртное здесь не продается, слишком опасно… Туалетов тоже нет… «Маскл-бич» [123]… Вудсток [124]… множество полицейских с дубинками, но никаких столкновений. Клуб отсюда выглядит как на почтовой открытке с изображением дерби в Кентукки.

Расшифровка. Четвертый день скачек В старом добром Кентукки

Мы вернулись в клуб, чтобы посмотреть на главные заезды. Когда все встали, чтобы увидеть подъем флага и пропеть «В старом добром Кентукки», Стедман повернулся лицом к толпе и лихорадочно рисовал. Откуда-то сверху ему крикнули:

— Повернись, ты, волосатик!

Сам заезд продолжался две минуты, но даже с наших элитных мест и через 12-кратные бинокли невозможно было разглядеть, что на самом деле происходит. Позже, смотря по телевизору в пресс-центре повтор, мы увидели, что лошадь, на которую поставил Ральф, на последнем повороте сбросила жокея. Моя Тихоня долго шла первой, но на финише оказалась только пятой. А победил номер 16-1 — знаменитая скаковая лошадка по кличке Повелительница бурь.

В первые минуты после окончания скачек толпа штурмовала выходы, такси и автобусы. На следующий день «Курьер» рассказал о том, какой кавардак творился на парковке: люди били и пинали друг друга, рвали одежду, теряли детей, в воздухе летали бутылки. Но мы всего этого не увидели, потому что пошли в пресс-центр — пропустить по рюмашке после скачек. К этому времени мы оба наполовину сошли с ума от виски, палящего солнца, шока от увиденного, недосыпа и общего беспорядка. Мы достаточно долго пробыли в пресс-центре, чтобы увидеть, как берут многочисленные интервью у жокея-победителя — щеголеватого человечка по имени Лехманн, который сказал, что только сегодня утром прилетел в Луисвилль из Непала, где он «добыл рекордного тигра». Журналисты что-то восхищенно пробормотали, а официант наполнил стакан Лехманна виски «Чивас Регал». Он только что выиграл $ 127 000 на лошади, которая двумя годами раньше обошлась ему в $ 6500. О своем роде занятий он сказал: «Отошедший от дел подрядчик, — а потом добавил с саркастической усмешкой: — Только что точно отошел от дел».

Остаток дня стал полным безумием. Вечер — тоже. И весь следующий день и вечер. Происходили такие ужасные вещи, что сейчас даже не хочу о них вспоминать и тем более излагать на бумаге. Стедману повезло, что он отбыл из Луисвилля без серьезных травм, а мне повезло, что я вообще оттуда выбрался. Одно из самых ярких воспоминаний — в субботу вечером в бильярдной Пенденнис-клуба на Стедмана наскакивает один из моих старых дружков. Он разорвал рубаху у себя на груди, прежде чем сообразил, что англичанин вовсе не приударяет за его женой. Обошлось без драки, но эмоции перехлестывали через край. Потом, в довершение всего ужаса, Стедман решил поработать карандашом и вознамерился написать портретик девушки, которая обвинила его в том, что он ее толкнул. В итоге нам пришлось убраться из Пенденниса.

Примерно в 10.30 утра я проснулся оттого, что кто-то скребся в мою дверь. Я вытянулся на кровати и отодвинул штору ровно настолько, чтобы увидеть в коридоре Стедмана.

— Какого черта тебе нужно? — крикнул я.

— Как насчет завтрака? — спросил он.

Я встал с кровати и попытался открыть дверь, но она была закрыта на цепочку и щеколду. И я не мог справиться с цепочкой! Она застряла в гнезде, и мне пришлось вырвать ее из крепления в стене. Ральф смотрел на меня не моргая.

— Плохи дела, — сказал он.

Я едва его видел. Мои веки распухли, глаза почти закрылись, и солнечный свет из распахнувшейся двери ослепил меня и сделал беспомощным, как больного крота. Стедман бормотал, как ему плохо и какая стоит жара. Я снова упал на кровать и пытался поймать англичанина в фокус, пока он несколько мгновений, качаясь, двигался по комнате, а потом вдруг сунул руку в коробку из-под пива и достал из него банку «Кольт 45».

— Боже, — сказал я. — Совсем рехнулся.

Художник кивнул, открыл пробку и сделал большой глоток.

— Слушай, а ведь правда дела никудышные, — сказал он наконец. — Надо мне отсюда убираться. — Он сокрушенно покачал головой. — Вылет в половине четвертого, но не представляю, как успею.

Я едва его слышал. Глаза мои наконец открылись достаточно, чтобы посмотреть в зеркало, и увиденное отражение повергло меня в шок. В первое мгновение я решил, что Ральф привел кого-то с собой и я вижу этого бедолагу в зеркале. Боже — опухший, страдающий от похмелья уродец… как мультяшная версия снимка из некогда вызывавшего гордость семейного фотоальбома. Это было лицо, которое я силился узнать, — мое собственное лицо. Ужас, ужас…

— Надо бы мне еще поспать, — сказал я. — Почему бы тебе не пойти в «Птомаин Вилледж» и не поесть этой мерзкой рыбы с чипсами? А ко мне возвращайся после полудня. А сейчас — если выйду на улицу, то сразу сдохну.

Стедман покачал головой:

— Не-е… не-е… Наверное, поднимусь к себе и немного поработаю с теми рисунками… — Он достал из коробки еще две банки пива. — Уже пробовал поработать, но руки трясутся… уж-жасно… уж-жасно.

— Надо тебе с выпивкой заканчивать, — сказал я.

Он кивнул:

— Знаю. Нехорошо, все нехорошо. Но, думаю, по ряду причин мне от этого будет лучше…

— Ненадолго. А вечером у тебя начнется что-то вроде истерики — как раз в то время, когда ты должен будешь выходить из самолета в аэропорту «Кеннеди». На тебя наденут смирительную рубашку и потащат в психушку, а потом будут бить тебе по почкам большими дубинками, пока ты не войдешь в разум.

Он поежился, вышел и закрыл за собой дверь. Я лег в кровать, чтобы вздремнуть часок-другой, а потом — после ежедневного привоза грейпфрутового сока в гипермаркет «Ночная сова» — мы снова пошли в «Птомаин Вилледж» и полакомились жаренными в масле блинчиками с мясом.

К тому времени Ральф не хотел даже кофе, а пил только воду.

— Это единственное, что у них есть для больного организма, — объяснил он.

Чтобы убить время до вылета, мы разложили на столе рисунки Стедмана и некоторое время их рассматривали, удивляясь, как ему удалось схватить суть происходящего… но сами никак не могли прийти в себя. Руки англичанина так тряслись, что он едва мог держать бумагу, а у меня перед глазами все расплывалось, и я едва видел, что он рисует.

— Черт, — сказал я, — мы оба выглядим еще хуже тех, кого ты изобразил.

Стедман улыбнулся:

— Знаешь, я обо всем этом много думал… Мы здесь увидели отвратительные сцены: люди при всех мочились и блевали друг на друга, и все такое… а теперь, знаешь что? Мы и сами такие…

Большой «понтиак» несся в аэропорт, пренебрегая всеми правилами дорожного движения. За рулем сидел журналист, не обращавший никакого внимания на своего пассажира, почти голого после того, как он снял свою одежду и держал ее в руке за окошком, чтобы из ткани ветром выдуло запах «Мейс». Его глаза

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату