безымянный палец кольцо, затер следы на земле и отнес труп пса к старому колодцу. Кажется еще говорил о чем-то с мертвой собакой, прежде чем сбросить её вниз.
У фонтана он умылся, привел, насколько это было возможно, в порядок одежду, прополоскал рот, чтоб избавиться от гадкого привкуса, и старался не думать о том, что всё это, может быть, зря, что книги врут, а легенда о силе мира - всего лишь глупая старая сказка.
- Ваше высочество! Где вы были? Ваша матушка места себе не находит!
Судьба давала шанс организовать проверку немедленно - на пустой алее, освещаемой яркой луной, его встречал ненавистный материн маг.
- О, боги! - картинно заломил руки пригретый доверчивой принцессой лжец. - Вас кто-то обидел? Вы плакали? А это у вас на рукаве - кровь? Во имя всего святого, что случилось?
- Я убил Лима.
- Что? - решил, что ослышался, чародей.
- Я. Убил. Своего. Пса. И всё из-за тебя, урод! Из-за тебя!
Непростой это был нож. Не потребовалось усилий, чтобы вогнать его по рукоять в грудь целителя. А кольцо вдруг впилось в палец раскаленными иглами, и по телу прошел жар.
Истман готовился к этому дню, читал магические трактаты, запоминал рисунки плетений, заклинания и жесты, чтобы знать, что делать, когда получит желанную силу. Одна из книжных формул пришлась кстати, и воссоздав её с третьего раза он распылил труп мага. Его никогда не найдут.
- Истман, милый, где ты был так поздно?
- В парке, матушка. Мой щенок убежал, и я пытался его найти. Но...
- Не расстраивайся, дорогой, это же собака. Погуляет и вернется. Весна странно действует на животных. Кошка тэсс Алис сегодня тоже сбежала. Два часа не могли её отыскать, а недавно она, как ни в чём не бывало, появилась в малой гостиной. И Лим вернется, вот увидишь.
Через три дня кошка фрейлины снова пропала. Навсегда...
Ночью он смог подняться. Встал на четвереньки и, сжимая в руке нож, пополз к тому месту, где спали колдунья с внуком. Хватит, пора. Не было уже сил терпеть её трескотню, и все эти унизительные процедуры. Не было сил сдерживать дрожь в теле и бороться с выжигающим нутро желанием. Время пришло. Сейчас. Пусть на несколько часов, пусть даже на несколько минут, но силы, которую он отберет у ведьмы хватит на то, чтобы унять эту жажду. А потом он пойдёт дальше, найдёт еще кого-нибудь. А потом ещё. И ещё...
Жизнь давно уже разделена напополам: либо он слаб и беспомощен, мучимый иссушающими тело и мозг желаниями, либо могуществен и пьян от разлившегося в крови чужого дара. И второе куда приятнее первого, а третьего не дано.
Ольгери лежала на боку, положив под голову сумку и прижимая к себе свернувшегося продрогшим котенком внука. Отшвырнуть мальчишку и вогнать нож её в сердце... Но Истман вдруг подумал, что мальчик тоже может нести в себе частичку дара. Небольшую, но сейчас каждая капелька пригодится, даже самая маленькая. Не было силы для замаха, но нож легко скользнул между ребер, а вторая рука мужчины зажала ребенку рот - лишняя мера предосторожности, Сайли не издал ни звука, только дернулся, всего раз, и затих. Но Истман не почувствовал ничего. Мальчишка был пустышкой. Он оттолкнул его, перевернув на живот, заворочалась Ольгери и, наверное, уже готова была открыть глаза, когда Убийца Магов вошел в её грудь. Женщина всхлипнула, затряслось в предсмертной судороге тело... Истман вздрогнул. Ничего, он ничего не почувствовал, ни жара чужой силы, ни знакомого чувства всевластия и вседозволенности - ничего.
- Что-то не так, ваше величество? - усмехнулся возникший рядом Брунис. - Ножечек не помогает? Силы не даёт? И не даст. Потому что вся сила теперь моя! Моя!
Маг расхохотался, и от этого смеха взорвались болью виски и поплыли радужные круги перед глазами, прежде чем на Истмана рухнула тьма.
- И что тебе не лежалось? - мокрая тряпка шмякнулась на лоб. - Позвал бы, если нужно чего было, у меня сон чуткий.
Колдунья. Живая и невредимая. Снова бубнит что-то себе под нос, снова поит горькими травами... Как же хорошо! А ночью... Ночью был просто кошмарный сон. И Брунис, и его слова о силе. Не может она вся принадлежать ему, даже если он добрался до костей Велерины. У Ольгери есть. А значит и у него, у Истмана, будет. Немного попозже будет, когда окрепнет и не станет терять сознание, проползши каких-то три гиара.
- Не будет дела, - вздохнула травница. - Квелый совсем. Эдак до самой Черты тащить тебя придётся. Давай-ка мы вот что... Да брось ты дрянь эту!
Цепкие сильные пальцы вырвали из руки заветный нож и отбросили в сторону.
- Зря я тебе его дала, - перебила Ольгери возмущенное мычание. - На недобрую память. От такой памяти злоба одна, сны тревожные. Забывать нужно. Забвение - вот лучшая месть.
- Чем лучшая? - прохрипел Истман, не сводя глаз с упавшего в траву оружия.
- Для тебя лучше, для души твоей, для спокойствия.
Спокойней было бы видеть Бруниса с ножом в груди. А прежде самому вогнать этот нож по самую рукоять и отобрать у предателя его силу.
- Лежи, не дёргайся. Поглядим, что еще смогу.
От её ладоней пошло мягкое, умиротворяющее тепло. Глаза закрылись сами собой, а сознание приготовилось провалиться в светлый сон. Но сиплый кашель женщины вернул в реальность. Она побледнела, как-то разом осунулась, постарела будто на десять лет, отдав ему свою силу. Отдав. Сама.
Истман сел, отметив, что уже почти не чувствует боли. С удивлением поглядел на колдунью. Нет, он видел немало магов-целителей, некоторые из них творили истинные чудеса, возвращая больных едва не из-за грани, но то была их работа. Они получали за это деньги и немалые, получали почет среди своих и славу среди простых смертных. Но просто так? Ради чужого, незнакомого человека? Зачем?
- Зачем ты это делаешь? - не удержался он от того, чтобы спросить. Ведь завтра, возможно, её уже не будет в живых, и он никогда не узнает. - Зачем делишься силой?
- А для чего же она ещё? - Ольгери с трудом поднялась и, пошатываясь, дошла до тенистого дерева. Присела, прислонившись спиной к широкому стволу. - Дар затем боги дают, чтоб другим помогать. А иначе, какой в нём прок?
Власть. Богатство. А ещё - огонь в крови, лёгкость в каждом движении, жажда жизни...
- Отдохну чуток, и дальше пойдём, - выдохнула травница, прикрывая глаза. - А ты съешь там чего- нибудь, да воды во фляги набери.
Поесть. Он знал, что в сумке у колдуньи лишь сухари да орехи, что набрал вчера Сайли, но думал об этой скудной пище с удовольствием, а желудок требовательно урчал. Только сначала Истман поднял свой нож. День-два, и целительница снова окрепнет, и можно будет отобрать у неё то, чему она не знает цены и не видит другого применения, кроме как тратить на каждого встречного.
Сайли с недовольной физиономией смотрел, как он жует уже третий сухарь, макая твердый хлеб прямо в ручей, чтобы можно было разжевать.
- Все запасы наши сожрёшь, - буркнул он. - Пойдём после, хоть лещины еще наберём.
- Сам пойдёшь, - добродушно отмахнулся мужчина.
Он процедил это сквозь зубы, но все же обродушно, потому что за один лишь подобный взгляд на Императора мальчишке полагалась порка, а за слова и за тон, которым они были сказаны, он уже лишился бы языка. Сайли поглядел на человека, на задремавшую бабушку, а потом показал Истману сложенные непонятным знаком пальцы, наверняка что-то неприличное. Но бывший Император спустил и это, обратив внимание на другое:
- Разве орехи собирают не осенью? - удивился он запоздало.
Мальчуган свёл глаза в одну точку и покрутил пальцем у виска.
- В других краях осенью, - улыбнулась сквозь дрёму Ольгери. - А у нас, как найдут, так и собирают. Ты из приморья, небось, Лим?
- Из приморья, - согласился он.
В вынужденном бездействии и безмолвии были свои плюсы: никто ни о чем не расспрашивал, и не
