То, что он умеет и любит работать и, прилично зарабатывая, долго раздумывает, купить ли ему новую сорочку, — все это, безусловно, вызывает чувство безграничного уважения не только во мне. А в остальном, полагают, он обыкновенный парень, каких сотни тысяч. Учится в институте? Что ж, сейчас все учатся. Получить диплом вуза теперь не доблесть, а необходимость. Как осилить ликбез в двадцатых годах или закончить восьмилетку в послевоенное время. Словом, считают, что Ваня средний парень, даже немножко увалень; что, мол, поделать — выходец из глухой сибирской деревни, где, верно, лаптем щи хлебают. Вот она, первая грубейшая ошибка. Чаще всего из глухой провинции выходят превосходные художники, писатели. Он косноязычен? В наш информационно-болтливый век недостаток этот оборачивается достоинством. Слишком много и слишком гладко говорят. Кстати, далеко не блестящим оратором был Горький, что не помешало ему оставить потомкам тома замечательной прозы.
Но я отвлекся. Я смею утверждать и утверждаю, что Ваня личность незаурядная. Он сам, уверен, не сознает это. Иному надо учиться и воспитывать себя всю жизнь, чтобы приобрести все то, что есть у него. Не та незаурядность, что сразу бросается в глаза, она не на поверхности, а внутри. Для убедительности буду не просто рассказывать, а, рассказывая, показывать.
Как-то я писал маслом пейзаж (когда человек бездарен, у него появляется хобби). Серенький денек, серенькое небо, скучные вагончики, мрачноватые, в тумане, сопки. Чувствовал, чего-то не хватает, самого малого, чтобы холст ожил. Так и не нашел — чего. А Ваня взглянул, этак небрежно ткнул пальцем в угол холста: «Вот тут малость расчисть небо, алым цветом поласкай». Сделал. И сразу заиграли вагончики, сопки…
Однажды я нашел на железнодорожном полотне букет алых роз; видно, его обронил неосторожный пассажир из только что промчавшегося экспресса. Цветы я люблю. Принес в вагончик, за неимением вазы поставил их в пол-литровую банку с водой. «Чудо, а?» — невольно вырвалось у меня. Ваня посмотрел на букет, молча вышел на улицу и вскоре вернулся с веником каких-то уродливых стеблей, на которых росли замшелые, шишковатые бутоны-бородавки. Он начал разбавлять ими розы. «Зачем?» — удивился я, а взглянув на букет, только теперь заметил, что именно в контрасте сочетания роскошных роз и уродливых растений утвердилась своеобразная, дикая красота.
И подобных примеров я могу привести множество.
Марийка единственная из девушек поняла Толика. Сама еще ребенок, а смотрит на него прямо-таки с материнским всепрощением. Непременно надо сказать нашему оболтусу, чтобы дорожил ее отношением. Одно неосторожное слово, одна неуклюжая выходка — и все пропало.
XIII
Бригадир возвращался из конторы в свой вагончик, когда на железнодорожной платформе внимание его привлек долговязый человек с тощим рюкзаком на одном плече и гитарой в чехле — на другом. Он прохаживался по бетону платформы своею необычной, вихляющей, танцующей походкою, глубоко засунув руки в карманы брюк. Длинная, сутулая фигура человека и особенно его походка показались Каштану очень знакомыми. Он вгляделся и даже присвистнул: то был Балерина с Березовой — Сыти! Да, да, Аркаша Харитонов, прозванный Балериной за свою странную вихляющую и танцующую походку. То же худое лицо с большим щербатым ртом, та же косая челка и привычка излишне часто моргать, отчего его взгляд приобретал дурашливое выражение. Не будь у Балерины этой дурной привычки, его темно-карие большие глаза казались бы даже красивыми… Интересно, что он делает в Дивном? Дружков своих ищет? Едва ли. На БАМ таким, как Балерина и его дружки, въезд заказан.
Бригадир хотел было подойти, поздороваться, но потом раздумал. Что общего может быть между ним и Балериной? И не слишком приятные воспоминания связывали Каштана с этим человеком. Даже совсем не приятные.
Бригадир перешел пути и, когда ступил на крыльцо своего вагончика, еще раз посмотрел на платформу. Балерина о чем-то расспрашивал проходившего мимо рабочего.
Эрнест был дома, читал. Толька, верно, опять улизнул на танцы.
Каштан прилег с учебником, но через минуту отложил книгу. Так ярко и живо вспомнились ему Березовая — Сыть и все то, что было связано с Балериной, будто и не минул почти год с тех пор, как поезд перебросился в Дивный…
…На Березовой — Сыти Балерина жил в вагончике с «корешом» Сашкой Ивлевым, Бородой, прозванным так за свою внушительную, лопатой, черную бородищу. Одно место в вагончике пустовало — на подобное соседство никто не отваживался. Их, грязных, опухших от пьянства, строители обходили за версту.
В Сибири, на Дальнем Востоке и Крайнем Севере можно встретить подобных Балерине и Бороде. Их немного, но они непременно на каждой стройке. Трудовые книжки у них с бесчисленными вкладышами. Кое-как отработают два-три месяца, а больше их никто не держит. Такие работнички не требуются. Едут дальше, благо работы везде полно, особенно за Уральским хребтом…
За работой и учебой бригадиру недосуг было обращать внимание на Балерину и Бороду. Впервые столкнулся он с ними, когда загорелся их вагончик: хозяева ушли на смену и по халатности забыли выключить электроплитку. Вагончик загорелся под вечер. Соседи заметили пожар слишком поздно и сбежались тушить, когда все охватило пламя.
Кто-то сообщил о беде хозяевам. Балерина и Борода прибежали, когда пожар был в самом разгаре и пламя гудело, будто вырывалось из сопла реактивного двигателя.
Балерина истошно завопил:
— Братцы! Такое добро пропадает! Распаяется ведь! И гитара моя сгинет! Ненаглядная гитара моя!..
Народ не успел сообразить, что там может у них распаяться, как Борода схватил топор, ударил обухом дверь и вышиб ее. Закрыв лицо руками от огня, он бесстрашно ворвался внутрь вагончика. Люди ахнули.
Сначала из вагончика вывалился большой молочный бидон. Судя по тому, как тяжело, не дребезжа, катился бидон по земле, он был наполнен какой-то жидкостью. Следом выскочил Борода с гитарой. Выхватив из рук гитару, его повалили, чтобы сбить с одежды огонь.
Балерина подошел к бидону и торжественно зачерпнул из него кружкой. И смех и грех! Они, оказывается, рискуя жизнью, спасали брагу.
Их вселили в другой вагончик, начальник управления Иннокентий Кузьмич Гроза объявил им выговор за небрежность, приведшую к пожару (а им что выговор, что благодарность — все равно), на этом дело и кончилось. Балерина и Борода не изменили своего поведения и после пожара. Каштан решил поговорить с ними по душам.
Зашел к ним в вагончик. Накурено было так, хоть топор вешай. Простыни на кроватях грязны, как портянки после многоверстного перехода. На столе стоял бидон с брагой. Вокруг него — батарея порожних бутылок, флаконов из-под одеколона.
— Что вам угодно? — вежливо спросил бригадира Балерина.
— Чтобы вы по-людски жили, вот что угодно, — ответил Каштан.
— Небольшое уточнение: вы пришли по собственной инициативе?
— Ты что, сам не видишь? — прохрипел Борода. — Продался.
— Так вот, — твердо сказал Каштан. — Никто меня не посылал. Сам пришел. Какой пример с вас юнцы берут, знаете? А вот какой. Напился юнец и кричит: «Бородачам можно, а мне нельзя?»
— Значит, рабочему классу выпить нельзя? — спросил Борода.
— Да какой вы рабочий класс! — поморщился Каштан. — Честь свою рабочую давно с дерьмом смешали.
За «строптивость» они отомстили бригадиру: поздно вечером, когда Каштан, Эрнест и Толька смотрели в клубе фильм, подожгли их вагончик. К счастью, пламя вовремя заметили грузчики с товарной станции. Прибежали бригадой, загасили. Кто-то из рабочих заметил убегавших поджигателей. Они были
