«Пусть скачет, - улыбнулся, глядя на него, Мономах. - Все равно силу некуда девать: не зря уже в народе богатырем зовут!»
Одно плохо, больно охочь до беседы этот боярин. Не то, что Ратибор, который может молчать всю дорогу. Или игумен, что и сам молится, и другим молиться или думать не мешает. А Ставру все кажется, что они забыли что-то, готовясь к важному разговору. Вот и приходится перекрикиваться через маленькое оконце, да утайкой, чтоб ни человек, ни ветер, ни сорока раньше времени не разнесли по миру то, из-за чего они с такой спешностью ехали к Великому князю.
Мономах сам только недавно стал предпочитать езде верхом такой вот возок. А так, считай, – год за годом, десятки лет прожил в седле, дойдя до возраста, когда мужчина зовется уже не молодым человеком – а средовеком. Хорошее время - и ум есть, и силы еще не остыли. Можно, конечно, и на коне. Но… в возке как-то уже приятнее...
Знал князь – шепчутся за его спиной враги-недруги да всякие завистники: замок, мол, в Любече построил на манер немецких… зимний возок, дескать, сделал себе, совсем как они…
«А почему бы и не построить? Отчего не завести? – удобно откинулся на спинку сидения Мономах. - Что зазорного в том, чтобы лучшему у чужеземцев учиться? Не худое же у них нам перенимать?»
Ему вдруг вспомнилось, как отец однажды показывал ему письмо своей сестры, его тетки, к Ярославу Мудрому, которую тот выдал замуж за французского короля и без подписи которой не был действителен ни один их закон. Как она плакалась батюшке, за то, что заслал ее в такую дыру, как Париж.
«Улицы здесь узкие, грязные, вонючие, помоями залитые, - жаловалась она. - Народ груб, неучен, не чета нашему. Даже читать-писать не умеют…»
- Княже! – подскакав, окликнул Ставр Гордятич.
- Ну что еще?.. - недовольно поморщился Мономах.
- Не надо было тебе все-таки уступать киевский стол Святополку! Ну что хорошего сделал он для Руси? Бросил в темницу послов половецких, чем всю Степь на нас, не готовых к войне с ними, поднял… Тебя на помощь позвал, да только и свою, и твою дружину на Стугне-реке бесславно положил… Как мы-то с тобой еще живы остались? Вся Русь тогда кровью умылась! А потом, как правил? А-а!.. Что толку теперь говорить… Был бы ты сейчас Великим князем, только бы и оставалось, что отдать всем князьям приказ. А так… Поезжай теперь, упрашивай, доказывай, кланяйся. Было бы хоть кому!..
- Не забывайся! О Великом князе говоришь! – строго напомнил Мономах. – К тому же о моем брате!
- Хорошо! – виновато согласился боярин. – Но мнится мне, что Великий князь не простит тебе последней обиды…
- Какой еще обиды?
- А той, что ты оставил своего сына княжить в Новагороде, когда он собрался послать туда своего… - боярин стал высказывать и другие, не менее серьезные доводы, что Святополк найдет причины для отказа, но Мономах без труда разбил их и отпустил его:
- Так-то, Ставка, или как тебя тебя величать - Ставр Гордятич. Погоди… о чем я там думал?
Он наморщил свой высокий лоб, ища потерянный с появлением Ставра конец мысли, и, наконец, нашел:
«Нет, и им есть чему у нас поучиться! И нам что у них перенять! Главное, чтобы худое, которое у них самих льется через край, на Русь не перекинулось! Тут ведь дело какое… Хорошее веками накапливается, а растерять можно за год. А плохое, наоборот, за год приобретешь, а потом потомки столетья выплевывать будут!
Мономах прикрыл глаза и вздохнул:
«Хорошо бы всему этому худому на вечные времена плотный заслон по границе Руси провести, чтобы чистый и добрый, как родниковая слеза, характер русского человека не испортить. Так, в древних книгах сказано, скифы когда-то делали. И если те свои злые обычаи столь старательно берегли, что всякому иноземцу, даже не слушая, голову сразу рубили, нам тем паче добро свое надо беречь… Конечно, не так, чтобы сразу мечом, но все же…»
- Ты что-то сказал, княже? – крикнул, проезжая мимо, Ставр.
- Да нет… Просто подумал о тех, кто после нас будет здесь ездить!
- А что им? –
